Чтение онлайн

Террористы — Каракозов, Халтурин, Кропоткин и особенно Желябов, жертвенный, самый любимый народоволец академика, — вовсе не пытались покушениями, убийствами царей, великих князей и сиятельных особ всколыхнуть Россию, хотя именно это они и сделали. Кстати, вовсе не Желябов, а Бакунин — основатель русского, да и мирового терроризма, — его ведь и поймали, кажется в Дрездене, или нет — в Вене. Но стоило Бакунину в томской ссылке жениться, и он вообще завязал с террором, а Желябов по собственному желанию был осужден за покушение и повешен. А Россия помимо воли и даже вопреки тому, что декларировали террористы, только окрепла. Почему-то у нас в России всегда получается наоборот, строго наоборот относительно задуманного! Но почему?

Значит, надо смотреть глубже! Народовольцы интуитивно и не всегда осознанно именно бомбами пытались сохранить — и так-таки сохранили! — через революционный катарсис! — стабильность общества. Желябов хотел взрывами преобразовать Россию, но только для того, чтобы Россия сохранилась и в веках, и в тысячелетиях. И Россия действительно преобразилась и сохранилась! А не преображенной Россия бы не сохранилась и сохраниться не могла. Константин Леонтьев вообще сулит государству российскому всего тысячу двести лет жизни, которые уже подходят к концу — вы об этом-то не забывайте. А взрывая кареты и стреляя в августейшие, перетянутые муаровыми орденскими лентами спины, стихийные революционеры как раз и подрезали статистические всплески, пытаясь в конце позапрошлого века выровнять общую картину математической стабильности общества. Анархический террор как раз и обеспечил спокойствие и сохранил Россию! Значит, это лекарство необходимо применить и сейчас. Первых бомбистов напрасно вешали — они превосходно сделали нужное дело, они были статистическими санитарами общества! Графини, княгини раздавали свои избыточные богатства и шли в монастыри замаливать грехи не только из религиозных побуждений, но и движимые инстинктом социального самосохранения. Замаливая грехи на случай преждевременной смерти, раздавая свое добро из христианского рвения, они неосознанно спасали Россию от катаклизмов.

И самого Петра Аркадьевича Столыпина, который тщетно пытался заменить общинное владение землей на самостоятельных и зажиточных собственников-хлеборобов, сохранив тем самым монархию и, как следствие, сохраняя великую Россию, девять раз взрывали. Однажды даже вместе с собственной дачей на Аптекарском острове — ряженые гвардейцы принесли в касках взрывчатку и насмерть завалили стенами двадцать четыре человека и человек сорок ранили. Кстати, бедолагу Столыпина даже приглашали в самоубийственный полет на одном из первых аэропланов! И только на десятой попытке несчастного Петра Аркадьевича застрелил в Киевском театре нелепый молодой человек Богров, который сперва хотел (но долго не решался) убить начальника киевского охранного отделения Кулебяко, а вовсе не Столыпина. Потом, уже в театре, Богров, всю свою короткую и глупую жизнь бесцельно прослонявшийся по Швейцариям, вдруг поменял цель и дважды выстрелил в преобразователя России. Но стрелял он в Петра Аркадьевича исключительно потому, что на Столыпина было обращено внимание публики. Убийца был сыном состоятельных родителей, понятия не имел ни о каких проводимых столыпинских реформах и действовал под влиянием минуты. Но одним этим, вернее — двумя выстрелами несчастный убийца повернул весь путь развития России. И опять совсем не в ту сторону…

Однако еще до своей гибели Петр Аркадьевич Столыпин успел-таки дать террористам сдачу! Первый перестройщик России понимал, что только плавность и постепенность реформ — безо всяких потрясений! — самое для России важное. Только постепенное наделение землей и медленное приучение к праву собственности сделает из раба-общинника полноправного гражданина. Все древнеримские глупости, возведенные Юстинианом в дигесты, что раба нельзя сделать свободным, в России надо навсегда забыть! Плавностью реформ у нас даже зайца можно научить бить по барабану. Именно эта плавность даст, наконец, возможность спокойно трудиться, которую, к великому сожалению, так до сих пор никто и не смог в полной мере предоставить нашим трудолюбивым крестьянам — в частности, даже этому в высшей степени неопрятному самородку Зобову…

Мурашинский лесовик, словно по зову, открыл железную дверь гаража, вялым движением протянул академику открытую бутылку “Афанасия” и сказал:

— Сильное пиво! Лучше всякого импортного дерьма! Хлебни, академик!

“Вот Оленька мне удружила! А никуда от нее не денешься!” — Бобылев махнул рукой, пиво взял, от огорчения залпом выпил всю бутылку и сокрушенно спросил:

— Что ж вы у себя в Мурашах субчика Мавроди в Муму выбрали?

— Не знали о том, что ты тут в гараже коптишься. В следующий раз тебя, Валерьич, обязательно выберем, — съязвил Зобов и опять лег на раскладушку.

И ничего с этим самородком не поделаешь! А ведь именно в них, в этих в свободных лесорубах и хлеборобах, — спасение России! Хотя на столыпинских галстуках повесили две с половиной тысячи человек. И эти казни… на что же были направлены эти столыпинские казни — с точки зрения социальной статистики?

Ну да, конечно же на проведение исключительно необходимых социальных преобразований!… А значит — единственный сейчас путь спасения великой России — это тщательнее дозировать казни, выбирать жертвы гораздо принципиальнее, чем это делалось до сих пор. Ведь как абсолютно правильно — с математической точки зрения — вешал людей Петр Аркадьевич! Но после Октябрьской революции пошла уже вторая — и на этот раз явно ошибочная — волна левого террора. Чекисты с революционным рвением принялись чистить сословие за сословием, ровняя имущественный состав тогдашнего общества, но явно перестарались, ошиблись в тысячу раз! Столько казней ни в коем случае проводить было нельзя! Чекисты расстреляли в первые три года своего правления двенадцать миллионов людей, еще семь миллионов положили на гражданской войне и вырыли огромную демографическую яму, в которую сейчас, почти столетие спустя, из-за их палаческого усердия мы — на этот раз вместе с выстраданным социализмом — опять свалились. Красный террор, носивший уравнительный характер, только дестабилизировал Россию…

Хотя Бобылеву время от времени попадались на глаза различные профессиональные сводки, которые показывали прямо противоположное — что к рыночным отношениям приспособилось уже более 60% населения, что к бунтам не расположена даже люмпенизированная молодежь — именно эта достоверная социальная статистика с одной-двумя тысячами опрошенных, так называемых респондентов, внушала академику больше всего опасений. В таких опросах мнение жителей больших города представлено лучше, чем маленьких. Жителей же деревень, которых до сих пор половина страны, вообще никто ни о чем не спрашивает. Заполняют анкеты смазливые девочки возле столичных супермаркетов и в городах западной части страны. А на Дальнем Востоке, где люди живут без тепла и света, никто ничьим мнением не интересуется. Перед девочками респонденты, естественно, стараются прихвастнуть и только искажают социальную картину.

Спроси любого бомжа, того же Кизю:

— Как дела?

И Кизя, как всегда, браво ухмыльнется и ответит из мусорного ящика:

— Высший класс!

Академик Бобылев все больше убеждался, что ему необходимо совершенно по-новому обосновать террор. Именно твердость его внутренней позиции обязательно наведет в стране порядок. Новый бобылевский террор будет ни правым кадетским, ни анти-правым, ни анти-столыпинским, ни, тем более, левым — революционно-чекистским. Социальные необходимые изъятия ни в коем случае не должны быть массовыми, а должны быть точечными и направленными исключительно на пользу русского общества! Эти казни не должны и не будут походить на заказные убийства, потому что у него, у академика Бобылева, хотя он беднее мурашинского безработного лесоруба, нет и не будет никаких меркантильных соображений. Лично он никакой выгоды от спасительного для России дозированного террора иметь не будет!

Обнищавшая страна нуждается не в западных кредитах, а в самоочищении от чрезмерно зарвавшихся, потерявших чувство меры и социальной опасности нуворишей! Только проведя точечные казни, мы избежим новой изничтожающей революции, которая опять на века затянет Россию в пропасть смуты.

Но сумеет ли Россия пережить еще одну революцию? Всплывет ли Россия из кровавой пучины, останется ли Россия Россией?…

На эти ножевые, бьющие по сердцу вопросы даже великий разум академика не находил ответов. Бобылев страдал — и сомневался, и думал, и вспоминал Оленьку Ланчикову, но все не начинал никаких решительных действий. Замышляя террористические акты, Бобылев ни разу — даже на часок — не выставил из гаража самородка Зобова. А вонючий Оленькин протеже во сне порой так храпел, что мешал академику думать. Когда же лесоруб, наконец, просыпался, то уходил, не прощаясь с академиком, и заявлялся, не здороваясь.

И с каждым таким проявлением хамской сущности коренного мурашинца академику становилось все более очевидно, что именно ему и только ему — Бобылеву — выпал великий жребий. Ему предстоит спасти Россию, и для этого необходимо незамедлительно уничтожить десятка три — минимум двенадцать! — собственников, которые потеряли от жадности голову и своей неуемной алчностью в очередной раз нарушили плавность паретовских, земских, столыпинских и, наконец, бобылевских всеобъемлющих социальных преобразований и статистических построений.

После выхода на пенсию академик Бобылев стал тосковать по своим ракетам, поскольку был напрочь теперь лишен возможности о них заботиться. Раз в два-три месяца, оставляя самородка одного дремать в гараже и не показываясь в тот день в бывшем “Ремонте босоножек” — учреждении, в котором академик консультировал (разумеется, бесплатно) по всем вопросам бывших сослуживцев и всех, кто туда случайно забредал, Бобылев на метро добирался до Всероссийского выставочного комплекса, чтобы издали поглядеть на тускло сияющие имперским могуществом, всеуничтожающие творения своих рук и хоть таким косвенным образом утишить тоску сердца. Месяца полтора назад, подходя к павильону “Космос”, академик вдруг обнаружил, что постамент, сооруженный специально для его любимой “Ивушки-7” (по классификации бывших друзей) или “Сатана—66” (по классификации бывших врагов), пуст! На гранитном замечательном возвышении ничего не стоит! Бобылев со всех ног побежал в дирекцию Комплекса и по дороге узнал у сторожихи, что красавицу-ракету вывезли на мытищенский приемо-сдаточный пункт цветных металлов. Он сразу помчался в Мытищи, но, к сожалению, опоздал — его ракету уже распилили “болгарками” — переносными циркулярными пилами по металлу — на мелкие кусочки! Валерий Валерьевич затаил крепкую обиду и первую неделю думал, что его парадное место на Выставке достижений бывшего народного хозяйства займет многоразовый космический корабль “Буран”. Но вскоре выяснилось, что “Буран” отбуксировали еще дальше — на Чапчаховский авторынок и приспособили под молодежный пивной бар. Тут Бобылев почувствовал неладное. С письмом от Президиума Академии, подписанным также руководством Дома Ученых, в котором содержалось категорическое требование восстановить космическую экспозицию, Бобылев записался на прием к директору Выставочного комплекса. В письме было ясно указано, что разделяющиеся боеголовки ракеты в целях безопасности юных посетителей были заменены в выставочном экземпляре точными копиями из папье-маше и что именно эти муляжи как нельзя лучше способствуют военно-патриотическому воспитанию подрастающего поколения.