Оленька, Живчик и туз
Шрифт:
Но вот Оленька, с Оленькой Ланчиковой что делать? Как ее поделить? Кому золотоволосая красавица принадлежит? Кто осмелится, кто изловчится Оленьку у всех отбить? Вот тут еще имеется некоторая неопределенность. Судьба ослепительной блондинки не решена окончательно еще и потому, что сама Ланчикова не имеет никакого права прогадать.
С одной стороны, — Веничка, верный пес, но нищий, ревнивый и надоедливый. С другой стороны, как гром среди ясного неба, Фортепьянов нарисовался — старательный, еще какой, богатенький, но явно с придурью — все о тузе, о голубом своем золоте безотрывно, баран, думает. Нет, чтобы забыть про свою “добычу” и улететь на месячишко-другой в Монте-Карло или, на худой конец, в Баден-Баден — конечно, с заездом в Венецию, а то Оленька и в Париже-то как следует еще не была. А с третьей стороны, — уже полный позор и жизненное поражение: там только мокрица Лапидевский-Гаврилов и дряхлый носорог Бобылев — ведь и академик тоже нет-нет, да исподтишка взглянет на нее, на Оленьку, и поправит через боковой карман брюк ситцевые трусы. Нет, об этих третьих призерах жизни, об этих лузерах-потеряльщиках надо Оленьке навсегда забыть!
Особенно еще и потому, что сегодня, как раз в три часа дня, очень кстати и вовремя, потому что Оленька тоже в Тузпром направляется и там ошиваться будет в кабинете и в апартаментах Фортепьянова, еще и господин Чмомордин к миленькому Ророчке по делам тузпромовским прикатит. Оленьке совсем ведь еще не ясно, как и всем прочим ура-россиянам, кто же из них все-таки богаче — магнольчик Фортепьянов или телетугодум и мультимиллиардеришка господин Чмомордин?…
Колода богачей со многими козырными тузами! Но и крапленых карт в ней предостаточно. Вот вытянула Оленька сейчас колоссального микроцефала Фортепьянова, вроде и масть у него подходящая, и на просвет Ророчка золотой, и на зубок настоящий. А вдруг господин Кузьма Кузьмич Чмомордин окажется покруче самого Ророчки, и не в два, и не в три, а сразу в тридцать три раза покруче?! Тут как сердце подскажет. Все-таки у Оленьки в Тузпроме одни перспективы, а через минуту могут быть совсем другие — федеральные и даже кремлевские перспективы, абсолютно несравнимые ни с чем! Как бы тут не прогадать…
И вся эта ажиотация, внутренняя, так сказать, свобода, даже в походке Оленькиной отражается. Ослепительная блондинка не идет, а словно порхает над пыльным асфальтом, и взгляд у нее так и стреляет — оп-оп! Тот же мусорный человек Кизя, тети Клавы-покойницы племянник, который только что нагнулся и как раз подобрал тот самый недососанный чупа-чупс, вдруг случайно обернулся и увидел из-под стыдливо опущенных полей фетровой шляпы, как вышла, выпорхнула и полетела бабочкой-капустницей, едва прикасаясь туфельками к тротуару, Оленька Ланчикова из бутика “Клеопатра” с изящным пластиковым мешочком — и прямиком в фортепьяновский лимузин. И смотрит на Оленьку бедный алкаш Кизя и знать не знает, как блондиночку звать, а глаз от нее отвести не может! А пластиковый мешок побольше следом за Оленькой выносит из бронзовых, из инкрустированных изразцами дверей бутика сам господин Фортепьянов и семенит, трогательно прижимая к себе потрясающие Оленькины обновки. Вы только обратите внимание на улыбку на Ророчкину! Как счастлив, как же симпатюля доволен, тем что Оленька — его Оленька! — в его же бронированное купе садится, и вот уже села, а по дороге в Тузпром обязательно даст ему, даст Оленька и потрогать и поласкать дебитор и кончит сладкая девочка прямо ему в руку, а он эту руку мыть ни в коем случае нарочно не будет, а изловчится и как-нибудь сунет все пять пальцев в нос старому своему сослуживцу еще по Бузулуцкому месторождению, господину Чмомордину. Пусть нюхнет удачливый промысловик, а ныне седьмой вице-премьер Оленькин нежнейший аромат и лопнет от зависти! Особенно же рад Ророчка Пьянофортов, что зеленое платье с ценником за пять тысяч долларов — мелочевка, а все равно приятно! — он ловко украл из бутика “Клеопатра” и так быстро засунул на самое дно вместительного мешка, что ни одна тварь в этом свинячьем салоне ничего не заметила. И теперь этой холуйке-продавщице как еще икнется!…
Нет, тряхнет еще Ророчка стариной и рассыплется брильянтами новой огранки и прочими безуминками по всем пятизвездочным отелям Амеропы, лишь бы Оленька прекрасная последним карнавалом его жизни сама руководила и вертела золотой штурвал! И решил в эту счастливую минуту господин Фортепьянов, что обязательно купит он своей Оленьку “Сессну” — и две “Сессны” купит, и эскадрилью, и аэродром в придачу. Хочешь Ходынку? Или Тушино хочешь, моя радость? Какое поле московское выберешь — то и твое!
Мусорник же Кизя только на миг на один-единственный увидел Оленьку, да и то сбоку и издали. Но тут же бросил Кизя, выронил из рук все найденные свои ништяки, и на самое дно, в пыль дорожную повалились кусочки его съедобные… Да и хрен с ними! Привстал Кизя и даже опущенные фетровые поля у шляпы своей вдруг щегольским таким движением выгнул, и во все глаза глянул во след немыслимой блондинке, и даже примерился — чем черт ни шутит! — как бы он сейчас этой красавице — эх! блин, как бы он ей…
Ах! Если бы только вовремя тогда он, Кизя, сообразил, что происходит, и не прозевал бы, а прочел бы в нужный день и в решающий час в газете “Московский комсомелец” все пейдар-дубайсовские постановления! Вместо гнилых ништяков разделывал бы тогда сегодня Кизя во французском ресторане “Максим” жареную утку серебряной вилочкой, да поддевал бы, да красавице этой блондинке маленькими кусочками золотое, прожаренное мясцо в ротик бы пихал…
Так что с Оленькой вопрос мужской собственности отнюдь и далеко еще не решен, и тот же Кизя — тому доказательство. Ты только погляди, что с ним делается-то! Вот уже вылез мусорник из ящика и выплюнул чупа-чупс, и заспешил на свой чердак, а все для чего? А чтобы не утратить свежее впечатление от шикарной кокотки и как следует поработать двумя руками. И добьется он, достигнет Кизя-мусорник в самый наивысший свой миг воображаемого обладания ею, и потому-то он — и только он, Кизя! — станет полным и единственным собственником ослепительного промелька Оленьки Ланчиковой от натертой кипарисовым лаком сияющей бронзовой двери бутика “Клеопатра” до мерседесовской черной двери, захлопнувшейся за ней навсегда…
Так что только Господь Бог может решить — чья же она, Оленька. Кому красоты ее больше всего досталось и достанется в этой ничтожной, жадной и прекрасной жизни: и кто овладел Оленькой сильнее и безотчетнее?
А потом тот же Господь Бог возьмет и передумает, и перерешит. И через тысячу лет, да чего там через тысячу — через сто тысяч лет в светлом райском саду все будет смотреть да поглядывать издали на свою красавицу Оленьку мусорник Кизя — ему даже на кнопку телеповтора нажимать не нужно будет. А о Венедикте же Васильевиче и о Ророчке Фортепьянове, и даже о самом господине Чмомордине Кузьме Кузьмиче никакой даже самомалейшей памяти на земле не останется…
15.
Итак, движимый благородными и бескорыстными побуждениями, замечательный патриот академик Бобылев решил спасти Россию от тлетворного влияния Запада, спасти русскую душу от чуждой и не свойственной ей алчности, защитить воздушное пространство от новых рустов и новых русских, а в порядке обязательного следствия — возродить отечественную авиацию и космонавтику.
Краеугольным камнем всего этого удивительного расцвета и дальнейшей безбедной, счастливой и справедливой жизни в России будет казнь вопиющего грязнохвата и богатея господина Фортепьянова — возможно более показательная, публичная, народовольческая, в чисто эсеровском духе. Раз надо — так уж надо! Академику Бобылеву все равно, с кого начать очередную решающую чистку, статистическое выравнивание и оздоровление страдающего и мятущегося русского духа и общества. Потому-то предложение авторитета Живчика расправиться с гнилушкой Фортепьяновым академик Бобылев и принял за перст судьбы. И с жертвенным чувством вступил на крестный путь спасителя Отечества. Убить, изничтожить Фортепьянова, и Россия возродиться и начнется новая жизнь!
Но почему же Чапчаховский законник Живчик, имеющий аукционное свидетельство — по его прикидкам — на 7% акций Тузпрома, все никак не решается оформить свою собственность на акции Тузпрома? А потому, что в силу природной мудрости махрового уголовника боится повторить судьбу субчика Мавроди, который тоже в свое время прикупил Тузпромовских акций. И тоже в аккурат 7%! Еще телеписатель Ужимкин проинтуичил и угадал — действительно оба героя отоварились на 50 миллиардов долларов каждый. И как раз за это портфельное инвестирование денег МММ в акции Тузпрома субчика Мавроди и выбили из игры, объявив во Всероссийский розыск, хотя можно было прямо с сервера продать на бирже акции доктора Мавроди и вернуть деньги обманутым вкладчикам МММ. Но соответствующие органы по настоятельной просьбе Председателя Совета Директоров Тузпрома господина Фортепьянова сделали этот семипроцентный пакет акций неотъемлемым вещественным доказательством уголовного дела, а покамест оставили эти акции там, где они и были, — на центральном сервере тузпромовского депозитария, под управлением самого Основного Диспетчера.
И вот чего до сих пор Живчик не может в ум взять, так это честности Рора Петровича. На фига, спрашивается, господину Фортепьянову на своем собственном сервере чужие фамилии хранить? Будь он на месте Рора Петровича, давно бы Живчик белым днем вошел в депозитарий, взял бы крестообразную отвертку, расковырял бы, распатронил все эти вонючие сервера, вытащил бы хард-диски, винчестеры и растоптал бы ногами все эти железки в прах. И полный порядок.
Меж тем бывший промысловик, а ныне магнат Фортепьянов, хотя и не может в силу ущербного экономического образования на словах выразить, чем отличаются короткая позиция от длинной позиции, но тем не менее в деньгах и акциях разбирается. И потому никак уже не упустит случая хотя бы по-простому, но все равно поближе к себе их подгрести. Сложил знатный тузовик 7% законника Живчика плюс 7% супчика Мавроди, и прямо на пальцах получилось у Ророчки 14%. А когда у господина Фортепьянова в руках оказываются чужие процентики или пожитки, то даже застрявши в форточке, он ничего и никогда не выпустит — это у него родовое, от вора-прадедушки осталось.
Живчик нутром чуял, что господин Фортепьянов произвел-таки все эти нехитрые математические манипуляции, в результате которых в остатке получилось, что его, Живчика, надо непременно убить. А затем — списать в теленовостях первого Тузоканала это заказное убийство на криминальные разборки или на неосторожное обращение с противотанковой гранатой.
Но чапчаховский законник Живчик потому так и взлетел высоко, что у него башка варит не хуже, чем у академика Бобылева. Зачем, спрашивается, решил он сам добраться до естественного олигарха и взорвать коротышку-микроцефала и только потом вплотную заняться дележкой Тузпрома? А затем, что понял законник своим природным умом: надо сперва перетянуть все тузпромовское акционерное одеяло на чапчаховскую братву, а потом уж растоптать все депозитарные сервера. А в дальнейшем создать блатные тузофирмы со счетами в офшорах и заодно — для поднятия своего высокого воровского имени — обеспечить братве на всех мурашинских и сибирских крытках достойный грев. В далекой же перспективе, уже с тузпромовского престола, прокусить ядовитыми зубками толстый зад господина Чмомордина и все забугорные магистральные тузопоставки, а главное все их оформление из Ужгородской таможни перевести на Чапчаховскую, то есть на свою частную таможню и дальше действовать по накатанному боливийскими поставками пути. Разница невелика: контейнерный мост из провинции Чапаре — это импорт, а поставки туза из Бузулуцкого месторождения — это экспорт.
Так что первый, очевидный и необходимый шаг к налаживанию нового и крупнейшего в России топливо-энергетического бизнеса — это взорвать авиамодельным самолетиком Председателя Совета Директоров Тузпрома господина Фортепьянова. Раз уж по-другому к нему не подобраться.
Так совпали интересы чапчаховского авторитета и всамделишного академика господина Бобылева, хотя академик Бобылев, мечтавший уничтожить всех грязнохватов в зародыше, срубить чужеродный социальный всплеск под корень, движим был в своей ненависти к господину Фортепьянову вовсе не жадностью, не завистью, не трусостью и не властолюбием. Нет, он обуреваем справедливостью, честностью и стремлением к социальному благу — то есть в высшей степени благородными чувствами.