Чтение онлайн

— Что моя жизнь?.. Все так же.

Ольга рассказала, что делается на заводе, и высказала свою тревогу, что скоро, может, и она останется без работы. Афоня слушала молча. Потом неожиданно для Ольги сказала:

— Ну, и что же... Не больно и жалко... Подумаешь! Свет не клином сошел... Замуж выйдешь... Твое дело не мое, другое. Твое... — Афоня не договорила, оборвала свою речь и вдруг куда-то заторопилась.

— Придешь ко мне?.. Приходи в субботу под вечерок. Я дома буду. Ладно?..

Афоня рассказала, где она живет, и крепко тряхнула руку подруги. Отойдя немного, она оглянулась и крикнула:

— Смотри, я буду ждать.

В назначенный день Ольга постучалась в калитку крепких тесовых ворот деревянного, с большими окнами, двухэтажного дома. Во дворе откликнулась хриплым лаем собака, и звякнула цепь.

Калитку открыла широкая, низенькая, вся в черном, женщина.

— Кого вам?..— спросила она, пристально осматривая Ольгу прищуренными глазами.

Ольга сказала. Женщина загадочно усмехнулась и пропустила ее во двор.

— Вот в эту дверь по лестнице поднимитесь, направо будет дверь, а войдете, там налево дверь...

Ольге не понравилась женщина; она напоминала ей почему-то тетку Арину. Ольга поднялась по широкой, чисто выкрашенной лестнице, устланной ковровой тропинкой, и в нерешительности остановилась у двери. Сзади послышался знакомый голос женщины:

— Заходите, не бойтесь, здесь она живет.

В слабо освещенной передней пахло духами.

— Вот здесь...— проговорила женщина и постучала в дверь.

Афоня радостно встретила Ольгу.

— А я думала, ты не придешь... Раздевайся...— она сняла с Ольги легкую пикейную кофту, взяла подругу за руки и, улыбаясь, провела вперед.— Проходи. Будем сейчас пить чай. Вот тут книги, альбом, займись, а я сейчас насчет самовара...

Афоня была в голубом халате. Она выскользнула в переднюю, плотно затворив за собой дверь.

Оставшись одна, Ольга огляделась вокруг. Большое окно было завешано узорчатой тюлевой шторой. Стены оклеены розоватыми обоями. Варшавская кровать покрыта голубым покрывалом. На подушке лежала раскрытая книжка. На комоде, прикрытом тюлем, стояло небольшое зеркало в бархатной драпировке, а возле него в беспорядке были разбросаны красивые коробочки, перламутровые раковины. Тут же стояли флаконы, фарфоровые статуэтки: молодой пастушок и пастушка. На стене в золоченой раме висела олеография с изображением Психеи и Амура.

Ольга подошла к окну. Отсюда было видно всё селение, как на ладони. Вдали курились трубы завода. Ольга взяла со стола толстый альбом в атласном переплете. В нем в беспорядке лежали открытки с видами Украины, Кавказа, Крыма и фотографическая карточка Афони. Она, веселая, с ухарски сбитой на бок соломенной шляпкой и с раскрытым зонтом стояла на берегу пруда. Тут же в альбоме лежала карточка молодого человека в очках, в форме студента. Клин светлой бородки удлинял его усталое, помятое лицо.

— Ну, как нравится тебе мое жилье? — пытливо смотря на подругу, спросила она и натянуто улыбнулась.

— Ты одна здесь живешь?..— спросила Ольга вместо ответа.

— А кого мне еще надо?

— Сколько ты платишь за эту комнату?..

— Немного, — уклончиво сказала Афоня и слегка покраснела.

— Как хорошо, что ты пришла,— заговорила она с оживлением и стала быстро расставлять посуду на столе.— Мы с тобой посидим, поговорим. Мне давно тебя хотелось увидеть поближе, чтобы поговорить. Давно ведь не виделись — почти год... Вон какая уйма времени прошла, а за год много воды утекло, много изменилось... А поговорить есть о чем... Подожди-ка. Я тебя угощу чем-то.— Она порылась в комоде и достала коробку с мармеладом.— Ешь, Ольга. Еще бы чем угостила, да ты, наверно, откажешься... А впрочем...— Афоня достала черную бутылку с вином и, улыбаясь, поставила на стол рюмку.

Женщина внесла маленький никелированный самовар. По ее лицу опять скользнула та же улыбка, и взгляд прищуренных глаз назойливо ощупал Ольгу. И улыбка и взгляд женщины вызвали в Ольге отвращение и боязнь.

— Ну, вот, — заговорила Афоня,— мы теперь сядем пить чай, а вы, Федора Михайловна, если кто ко мне придет, скажите, что меня нет дома и что комната закрыта.

— А если придет Александр Степаныч?..

— Все равно,— сказала Афоня и до ушей покраснела.

— Хорошо.

Женщина ушла. Афоня затворила дверь на ключ и сказала:

— Вот... так будет лучше, спокойней. Не помешают. Садись, Оля... Да садись, что ты такая несмелая, как деревянная. Живи смелей, скорей повесят.

Афоня разлила чай, взялась за бутылку.

— Выпьешь, Оля?

— Нет.

— А что?.. Это же сладенькое, слабенькое... Виноградное... Церковное... Ну?.. Одну?..

— Н-нет!..--сказала Ольга. Ее раздражало веселое настроение Афони. Она чувствовала в ее игривой говорливости что-то натянутое, искусственное. Казалось, вся обстановка в этой комнате и этот блестящий самоварчик, что стоит на столе и добродушно шепчется,— все чужое, занесенное чужим, незнакомым человеком. Она вспомнила свою пустую избу, печку, рундук, некрашенный стол, накрытый простенькой скатертью. Все это родное, знакомое, близкое. Даже воздух,избы, пропитанный запахом свежеиспеченного хлеба, щами, был приятен, успокаивал и располагал на отдых. А эта комната, наполненная сладким ароматом духов, вызывала в ней неприязнь, близкую к враждебности.

— Так и не будешь вино пить? — спросила Афоня.— Какая ты все-таки, Оля... Ну, ладно. А я выпью.

Афоня достала граненый стаканчик, налила вина и залпом выпила.

— Ну, будем чай пить.

Она пододвинула к Ольге чашку крепкого чаю. Ольге не хотелось пить. Вообще ей не хотелось ни до чего дотрагиваться. Она спросила, пытливо смотря на подругу:

— А кто эта Федора Михайловна?..

— Это — квартирная хозяйка. Я у нее снимаю комнату,— пробормотала Афоня и отвела взгляд в сторону.

— А кто такой Александр Степаныч?

— Александр Степаныч?.. Знакомый тут один.

Замолчали. Разговор не клеился.

— Вот порознь было скучно, а вместе-то стало тесно,— принужденно пошутила Афоня.

— Мы с тобой будто не ссорились.

— Нет. Но я на тебя одно время была сердита. Ты, наверно, заметила в ту пору?

— Помню, а с чего это было?..

— А ты, будто, не догадывалась?

— Немного догадывалась.

— А что ты думала?

— Что думала?.. Из-за Григория Николаича.

— Да, сознаюсь, Оля... Я любила его.

— А теперь?..

— Ну, теперь... Времени прошло много. Его нет. Да вряд ли он жив. А пословица говорит — с глаз долой из сердца вон.

— Я бы про него так не сказала,— сказала Ольга.

— Я знаю... Ты его любишь, потому так и не скажешь. А мне казалось, что он какой-то непонятный человек. Все о чем-то думал и думал по-своему, непонятно, не так, как прочие. Не люблю я таких. По-моему, человек должен быть, как огонь. Пусть об него обожжешься, но чтобы можно было возле него и согреться. Вот. А Григорий Николаич был просто какая-то ледяшка.