Чтение онлайн

На заводе между тем происходили крупные перемены. Какая-то невидимая железная метла выметала весь сор. Не стало директора Рыжкова. В механическом цехе началась жаркая работа по перестройке всей системы. И люди и станки перегруппировывались. Станки вставали на новые места. Ольга с головой ушла в повседневные заботы. Но было легко. Точно к ней пришла новая весна в ее жизни. Хотелось работать еще больше. Изредка она встречалась с Добрушиным, но не надолго.

Так прошло месяца полтора. В последние дни Ольга вдруг почувствовала странное недомогание. Сначала она не придавала ему значения, потом с беспокойством стала следить за собой.

И мать, заметив перемену в дочери, насторожилась. Ольга вдруг не стала есть сахар. У ней появилось к нему внезапное отвращение. Но зато с аппетитом начала есть лук, сырой лук, без хлеба, без соли. Однажды за чаем она была особенно тихая, задумчивая. Видно было, что ее угнетала какая-то мысль. Наконец, она не выдержала и тихо спросила:

— Мама... Когда женщина забеременеет, она что в это время чувствует?..

Мать как пила из блюдца чай, так и застыла.

— Вот как!.. Поймала, значит?!

— Чего поймала? — спросила Ольга, будто не понимая.

— Сама знаешь, чего поймала.

— Чего знаешь?! — Ольга нахмурилась.

— Ой! Слушай, милая, не притворяйся. Старого воробья на мякине не проведешь. То-то я смотрю на тебя. Сахар не стала есть. Тошнота вдруг появилась, лук зачала есть, а раньше лук не любила. Думаю, дело не спроста, я давно подумывала, только молчала до поры до времени... Я вот так-то, когда тебя понесла, иду одинова по базару и так мне захотелось пальцем в бочку с деготьком макнуть да облизать его...

Ольга вышла во двор. Все было теперь понятно.

«Говорить или не говорить Павлу Лукояновичу?» — спрашивала она себя. «Подожду». Вспомнились слова Добрушина: «Эх, если бы у меня была такая дочка, я бы ее вместе с матерью носил на своей груди».

Она представила, что у нее вдруг будет сын. Черноглазый, кудрявый, такой славный, и чувство гордости шевельнулось в ее сердце.

 Анфиса Ивановна давно заметила перемену в Павле Лукояновиче. Он стал молчалив. Редко входил в ее комнату. Когда бывал дома, сидел у себя в кабинете, запершись, и безмолвно просиживал там целыми часами. Иногда промко вздыхал, шумно срывался с места и ходил взад и вперед, потом садился и снова впадал в глубокое раздумье. Часто свет в его комнате гас уже перед утром.

Анфиса Ивановна знала, что Павел Лукоянович часто бывает у Ермолаевых, но старалась не обращать на это внимания. Да ей было не до этого. Она работала в газете и с головой ушла в свое дело. Домой приходила поздно. Иногда, не заходя к мужу, спрашивала:

— Добрушин! Чай пил?

— Нет.

— Ну, если хочешь, кипяти сам, а я устала,— и уходила к себе.

Добрушин уже привык к этому, свыкся с постоянной тишиной и пустотой комнат. Но после того, как он стал бывать у Ермолаевых, своя квартира стала ему казаться чужой. Он обводил комнаты тоскующим взглядом и говорил вслух, хотя был и один в квартире:

— И жилым не пахнет.

Он вспоминал маленькую комнату с отгороженной кухонкой, цветы на окнах, гостеприимный стол. Все здесь улыбалось, все было на своем месте.

Павел Лукоянович вспомнил свою жизнь. Безрадостное детство, юность, полная пылких желаний и энергии, работа в шахте, борьба. Потом ссылка в Туруханский край. Затем революция, гражданская война. Встреча с Анфисой Ивановной. Он уважал ее за решительность, смелость и беззаветную преданность делу. Боевая жизнь спаяла их крепкой дружбой и сблизила с ней, как с верным товарищем. В любой лихой беде она оставалась верным другом. Потом он с ней расстался. Он ушел в глубокое подполье в тылу белогвардейцев, а она отступала с фронтом. Он думал, что больше не увидит ее. И тут любовь к Ольге прикоснулась к его сердцу. Но тогда некогда было думать о личной жизни, о личном счастье — счастье родины было поставлено на карту.

Потом они с Анфисой Ивановной снова нашли друг друга, снова сошлись и вместе стали работать уже в мирной обстановке.

Добрушин не слыхал, как пришла Анфиса Ивановна и зашла к нему в кабинет. Она тронула мужа за плечо. Тот вздрогнул, поднял голову.

— Ты чего это, Павел? — пытливо смотря ему в лицо, спросила она, включив свет.— Ты никак плакал? О чем?..

— Я не мальчик, чтобы плакать,— сухо сказал Добрушин, не глядя на нее.

— Ну, я вижу.— Она села против него к столу.— Что с тобой делается, Добрушин?

— Ничего.

— Слушай, скажи на милость, что ты скрываешь от меня? Я давно заметила, что ты изменился. Не такой стал, какой был. По работе у тебя не клеится, что ли?

— Все в порядке.

— Так в чем же дело?.. Что ты не сказываешь мне? Что тебя мучит?.. Ну?.. Ну, скажи. Может быть, мы вдвоем что-нибудь и сделаем.

Добрушин упорно молчал. Он облокотился на стол, зажав голову в ладони. Анфиса Ивановна сурово смотрела на мужа.

— Я тебе новость принесла, хотя, может быть, ты уже знаешь об этом.

— Какую?

— Ольгу Ермолаеву выдвигают мастером токарного цеха.

— Я это слышал.

— Был у нее, что ли?

— Да, был.

— Потом еще новость сегодня узнала. Может быть, и об этом ты знаешь? — испытующе смотря на мужа, говорила Анфиса Ивановна.

— Может быть, и знаю...

— У нее скоро будет ребенок. Быть может, знаешь и от кого?

Добрушин на минуту растерялся. А жена, продолжая в упор смотреть на него, сказала:

— Ну, я жду, Павел?

— Я тебе должен, Фиса, сказать...— начал Добрушин и смолк. Потом, вдруг выпрямившись, прямо взглянул на нее и закончил: — у Ольги... ребенок от меня...

— Вот так будет лучше. Так что же ты мне об этом раньше не говорил?.. Балбес ты после этого!

Анфиса Ивановна встала и шумно вышла из кабинета. Она прошлась по столовой, громко топая каблуками. Включила там свет. Слышно было, что зажигала спичку за спичкой. Потом снова быстро прошлась по комнате. Слышно было, как хрустели пальцы ее рук. Потом также шумно вошла в кабинет и села на старое место. Добрушин сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку креела, сунув руки в карманы брюк.

— Дуралей ты мой, дуралей набитый,— заговорила она. Голос ее стал мягче. В нем звучали нотки горечи и сожаления.— Ну, о чем ты думаешь? И зачем ты так долго скрывал от меня, обманывал меня? Сам мучился и меня мучил. Значит, ты не уважаешь меня.

— Нет, Фиса, уважаю.

— Так почему молчал?.. Не пойму я тебя. Ей-богу не пойму! Ты такой сильный человек. В бою, бывало, не боялся ничего. Шел впереди всех. Любо смотреть на тебя было, а сейчас раскис, как мокрая тряпка. Ну, не сегодня, завтра все-таки ведь ты должен был мне сказать. Отрицать ты не имеешь права. Отрицать — значит, отказаться от своего ребенка. Она бы на тебя, конечно, в суд не подала... Это не та женщина. Я уважаю ее. Она гордая. Она ведь тоже, наверное, не меньше твоего мучится. Узел-то затянут крепко. Его развязывать надо. Я думаю, ты подлецом не останешься.