Чтение онлайн

По воспоминаниям Броудера, сразу же после появления статьи в журнале “Экономист” среди его коллег в Лондоне, раньше не обращавших на него никакого внимания, вырос интерес к России. “Я сидел в торговом зале и вдруг увидел у своего стола всех директоров-распорядите-лей. “Билл, — сказали они, — ты, оказывается, занимаешься интересными вещами. Можешь купить для нас акции ЛУКойла”?

Несмотря на политический кризис, длившийся два года, Чубайс выполнил свое главное обещание — передать государственную собственность в частные руки. За двадцать месяцев через ваучерные аукционы прошло около четырнадцати тысяч фирм. Были приватизированы тысячи небольших магазинов и предприятий; всего около 70 процентов экономики перешло в новый частный сектор.

Окажутся ли новые собственники более эффективными, чем советские хозяева? В конце периода массовой приватизации, в середине 1994 года, наблюдалось много опасных признаков. Рожецкин проехал по российской глубинке, посмотрел на заводы, и оказалось, что многие собственники, с которыми он встречался, не были заинтересованы в развитии так дешево купленных ими предприятий. Вместо этого они занимались выведением активов и выкачиванием денежной наличности. Идеи о приобретении навыков корпоративного управления, о дисциплине и об эффективных собственниках казались чем-то далеким, едва зарождающимся.

Но Чубайса это не беспокоило. Уроки управления и собственности будут усвоены позже. Если собственники плохие, они разорятся. “Только и всего, — говорил он. — Если и второй собственник плохой, он тоже разорится. А если хороший, то не разорится” {204} .

В конце 1994 года Чубайс был полон энтузиазма в отношении будущего собственности, освобожденной им от государства. “Все, что мы уже сделали, убедило меня, что наша страна стоит на пороге инвестиционного бума, — сказал он. — И это не фантазии”.

Однажды, когда массовая приватизация уже была закончена, Рад-лофф сидел за столом напротив Чубайса. Радлофф, которому всегда были присущи прямолинейность и скептицизм, посмотрел на Чубайса и спросил его напрямик: “Что вы сделали для России?”

Чубайс, обладавший железными нервами и непоколебимо веривший в возложенную на него миссию, ответил: “Я приватизировал власть. Я покончил с коммунистической системой”.

Радлофф онемел, потому что сказанное Чубайсом не укладывалось в голове и в то же время было правдой.

В 1993 году Борис Березовский, у которого всегда имелось множество планов, несколько раз приходил в Министерство финансов России. Он хотел встретиться с сотрудницей министерства Беллой Златкис, невысокой женщиной с короткими черными волосами, латвийскими предками и привычкой говорить повелительным тоном. В начале 1990-х Златкис была назначена на должность руководителя только что созданного в министерстве департамента ценных бумаг и финансовых рынков. Правда, в тот момент никто не разбирался в ценных бумагах, а финансовые рынки только начали формироваться.

Березовский фонтанировал идеями, вспоминала она, и проявлял большую настойчивость. В своем маленьком кабинете Златкис слушала рассказ Березовского о его новой мечте. Он хотел построить новый автомобильный завод, чтобы выпускать “народный автомобиль” вроде “фольксвагена”. Компания Березовского, ЛогоВАЗ, стала ведущим продавцом автомобилей в России, забирая тысячи автомобилей “жигули” на АвтоВАЗе в Тольятти и расплачиваясь за них с большим опозданием уже обесценившимися рублями. Теперь Березовский предлагал пойти дальше. Он сказал Златкис, что ему нужен кредит в размере двух миллиардов долларов, чтобы построить завод, который будет выпускать “народный автомобиль”. Представьте, как россияне будут толпиться в демонстрационных залах! Машина была мечтой каждого русского, и у Березовского имелся финансовый план, достойный его воображения.

Приватизационные ваучеры оказали влияние на сознание населения России. На улицах и биржах велась активная торговля ваучерами. Люди получали представление об акциях — бумагах, имевших реальную ценность. Ваучерные фонды, обещавшие высокий доход, росли как грибы, привлекая новых инвесторов.

Березовский подумал: если государство может выпускать ценные бумаги, ваучеры, почему не может он? Люди профинансируют “народный автомобиль”. Они будут покупать акции.

Автомобильный завод в Тольятти переживал трудное время. Его осаждали преступные группировки и грабили собственные руководители. Но замыслы Березовского поддерживал сам директор, Владимир Каданников, вставший во главе АвтоВАЗа в 1986 году, в начале перестройки. Он был одним из выдающихся руководителей производства в стране и придавал вес затее Березовского. Каданников знал, что “фольксваген” — немецкий “народный автомобиль” — тоже начинался перед Второй мировой войной с мелких частных инвестиций {205} .

“То, что хорошо для АвтоВАЗа, хорошо для России”, — заявлял Каданников, перефразируя знаменитый девиз американского капитализма {206} . Эти слова звучали странно, поскольку владения Каданникова распадались на куски и приходили в упадок из-за воровства, насилия и гиперинфляции.

Златкис скептически отнеслась к идее Березовского получить деньги на строительство завода своей мечты путем продажи акций. Российские финансовые рынки находились в зачаточном состоянии: небольшие товарные биржи торговали и ваучерами, и небольшими пакетами акций компаний, и тоннами стальных труб. Они быстро росли, и правительство, правила и законы не поспевали за ними. Златкис бросили на передний край дикого капитализма без институтов и правил. Березовский предложил создать новый частный финансовый инструмент, обладающий определенными уникальными качествами, которые позволят ему выполнять функции денег. Он просил Златкис поддержать его. Новые ценные бумаги могли стать колоссальным прецедентом, прыжком в неизвестное. Это было так ново, сделала вывод Златкис, что соответствующих законов просто не существовало.

“Я видела недостатки инвестиционного проекта, — рассказывала мне позже Златкис. — Чтобы осуществить задуманное, им было нужно два миллиарда долларов. Возможности финансового рынка ограниченны. Они могли собрать то миллионов долларов, не больше. С такими деньгами они ничего бы не построили. Может быть, швейную фабрику, но ничего заслуживающего внимания в автомобильной промышленности”. Березовский не сдавался. “Он был уверен, что сможет собрать в России два миллиарда долларов”, — рассказывала Златкис. Березовский хотел продавать акции. При упоминании этого слова Златкис вспомнила снежный вечер в декабре 1991 года вскоре после своего назначения на должность в Министерстве финансов. Советский Союз разваливался, до прихода к власти Ельцина и начала шоковой терапии оставалось совсем немного. Поздним зимним вечером, в 23:00, Златкис вышла из министерства, чтобы поехать домой. Тротуары темных улиц покрывал лед. Шофер Златкис сел за руль ее старого промерзшего автомобиля. Когда машина свернула в один из переулков в районе Кремля, перед дрожавшей от холода Златкис открылась знакомая картина: на морозе при свете единственного фонаря стояла длинная очередь. Она попросила шофера остановиться и вышла, чтобы посмотреть, чем торгуют. Очередь состояла в основном из пожилых женщин, кутавшихся от мороза.

Она услышала, что те говорят про акции. Они стояли в очереди за бумажками, по которым через год им обещали выплатить огромные дивиденды. Акции выпустил банк МЕНАТЕП. “Мы уже несколько дней стоим в очереди, чтобы купить акции, — сказала Златкис одна из женщин. — Они продают акции. Они будут платить большие дивиденды. Мы вкладываем тысячу рублей. Через год они обещают выплатить нам десять тысяч рублей”. Женщины стояли в очереди за легкими деньгами.

Златкис не решилась сказать, что она начальник департамента ценных бумаг Министерства финансов. Но промолчать она не могла. Она попыталась убедить женщин, что они совершают ошибку, что это мошенничество. Они больше не увидят своих денег. Шофер тянул ее за пальто и говорил, что одна она ни в чем их не убедит. Но Златкис продолжала, несмотря на мороз и враждебные взгляды. Как ни печально, их обманывали. Акции выпущены незаконно. Они потеряют свои деньги. Неужели они не понимают?

Женщины сплотили ряды и не поддавались на ее уговоры. Они велели Златкис убираться. Они не хотели слушать ее и нервно оглядывались назад, пока она умоляла их понять, что акции ничего не стоят. “Они были очень рассержены, — вспоминала Златкис. — Они просто прогнали меня. Я ничего не могла сделать. Я говорила с людьми, совершенно не готовыми выслушать меня, понять меня” {207} . Прошло немного времени, и эта сцена стала преследовать ее — и их.

Инфляция начала 1990-х утихла в России, как это случилось в Польше. В 1992 и 1993 годах стоимость рубля снижалась из месяца в месяц по мере того, как Центральный банк безрассудно выделял все новые миллиардные кредиты. Через год после того, как Гайдар освободил цены, инфляция в России по-прежнему составляла 25 процентов в месяц {208} . К концу 1994 года розничные цены выросли на 2000 процентов по сравнению с декабрем 1990 года {209} . Виктор Геращенко, председатель правления Центрального банка России, считал в лучших советских традициях, что, закачивая деньги в экономику, можно спасти ее. Вместо этого он разрушал ее.