Омало
Шрифт:
– Мне не так смешно,– заметила я, – вы везли меня около… 9-10 часов, на лошади, я была с ранами и без сознания. Я могла умереть за эти десять часов. Здесь нет оборудования, никто не знает все ли в порядке у меня с внуренними органами, с костями, с головой. Я все еще могу умереть. Мне нужно в больницу, где меня осмотрят, вылечат и отправят домой.
Мужчина встал, отходя от кровати. У него были широкие плечи, слегка завернутые вовнутрь, и именно они закрывали мне единственный свет – от снега, отражавшего солнце.
– Ответьте мне что-нибудь, – тихо попросила я, – кто я теперь здесь? Пленница? Что со мной будет?
Его волосы казались неестественно темными на фоне мерцающего снега, а кожа смуглая, покрытая ссадинами на скуле, возле черных бровей. Он смотрел в упор, слегка недоумевая как будто бы, но опасно, так, что в любой момент я ожидала от него нападения, прыжка, словно бы разъяренный ягуар, затаивший свою клокочущую злость.
– Там, – неожиданно мягко, рассматривая меня издалека, – видимо и правда совсем другой мир, его законы, его догмы и его правила никогда не будут мне понятны.
Покачав головой, он быстро вышел из комнаты, оставляя меня с большим количеством вопросов, чем были до его прихода…
В этом месте моя стройная логика не работала. На вопрос почему же таки было не отвезти меня в больницу ответа я так и не получила. Так надо. Вот тебе и ответ. Бабушка-знахарка тоже посмеялась, услышав, что я интересовалась а не пленница ли я. Смеялась она долго, низко и вытирая слезы.
– Рас амбобт, дорогая! Это у вас в телевизоре такое показыают, а? – она зацокала языком, – Омало живет по другим законам, тебе нечего бояться. Хо, и какой тебе нужен врач, какая больница? Кости целы, внутри все хорошо, а вот тут, – она постучала указательным пальцем по моему виску, – вот тут все кувырком, дорогая.
– Откуда вы знаете, бабушка… что со мной все хорошо?
– Мы тут многое знаем, – она обернула полотенце вокруг одной из баночек с отварами, – ты просто учись доверять, мм. Он не плохой, мм, просто что в его голове не всегда понять, и надо ли оно тебе? – добавила она, кинув на меня один из многозначительных взглядов. – Просто доверяй, девочка.
И я видела его каждый день: тихого, неразговорчивого, впивающегося глазами-космосами в мое бледное, исхудавшее лицо. Он будто бы ждал. Чего?
– Извинений, – бабушка-знахарка фыркнула, накрывая мне на стол кружевную вязаную скатерть бледно-вишневого цвета, цвета его губ.
– Извинений, – я вздохнула, проходясь холодными пальцами по узору вязанки, – я не виновата, что авария произошла, я не просила меня … спасать, – прикрыть глаза, чтобы не видеть гримасу упрека на ее лице, – меня бы забрала скорая помощь, отвезла в больницу, я бы выздоровела и уехала домой. А теперь, теперь я мертва для своих родных до лета! – я всплеснула руками, – И узнай теперь, зачем он это сделал?! Я не вижу логики в таких поступках. Как можно решать за кого-то его судьбу!
Бабушка остановилась с котелком супа возле меня, застывая как статуя. Я глубоко дышала от обиды и скопившейся злости, от усталости, страха и многих дугих чувств, сплетенных глубоко внутри на уровне сердца.
– Судьбе было угодно так, мм, ара, кто мы такие, чтобы ей сопротивляться, мм. И прошлое в прошлом, ты в настоящем, а он сохранил тебе жизнь, я – руку, все остальное – твое, хо.
– Я знаю, бабушка, – я подняла на нее взгляд, – я так неимоверно благодарна вам за все, что не знаю как и отплатить. И ему я благодарна, – тихо, – просто я пока не понимаю как мне жить дальше, – мой взгяд упал, – я потеряна…
Стояла тишина, только удаляющиеся шаги вторили тиканью стрелок часов. Он всегда тенью был там, где была я. Извинения не были озвучены, но поток жизни продолжался, унося меня в ослепляюще-яркое снежное будущее надвигающейся зимы. В какой-то момент надо было привыкать, надо было направлять поезд своего существования с оборвавшихся рельсов прошлого на новые, наспех построенные, страшные, но так заманчиво сияющие. Я хотела жить, но еще не совсем понимала как, потому что абсолютно очевидно было то, что по-прошлому жить уже не получится, а свалившееся нежданно-негаданно настоящее еще было не настроено, как только-только добавленный канал старого советского телевизора без антенны.
Так прошёл месяц. Я свыклась с мыслью о том, что я – счастливчик. Деньки в горах тянулись медленно, в пять-шесть вечера солнце румянило вершины и заходило за скалы, наступали преисполненные спокойствия и тишины сумерки. Темнело. А ночью, похожей на опрокинутый на небосвод кувшин чернил, наполненный миллионами светлячков, омальцы жгли костры. Когда я худо-бедно стала держаться на ногах, бабушка повела меня с собой на один из таких костров.
Свободная от любой одежды, напоминавшей мне цивилизацию, я чувствовала себя больше здесь, чем там. И хотя, отчаянно надо сказать, я цеплялась за останки своего изодранного окровавленого платья и вывалившей сероватый пушок из широченных дыр куртки, ночи в Омало были настолько лютыми уже сейчас, что мне, в конечном итоге, пришлось смириться с горной модой. Из тяжёлых сундуков, хранившихся на чердаке родовой башни семьи бабушки Зарины, мне подобрали выцветшую цветастую шерстяную юбку, свитер из тонкой овечьей шерсти и длинный ватный тулуп. На ноги одевались вязаные шерстяные носки бело-серого цвета и высокие валенки. Тут было не до красоты, лишь бы не закоченеть от надвигающихся холодов.
«Ты все равно не выедешь отсюда до конца мая, хо, дорогая, дороги уже закрыты, Он там решил, что тебе придётся провести зиму в Омало», – бескомпромисно сообщила мне бабушка как-то утром. Я была… подавлена, я была уничтожена, я хотела домой: в свою квартиру на пятом этаже с видом на оживлённое шоссе, забраться на кровать с ногами и читать книгу, я хотела чувствовать себя беззаботной, но мост между настоящим и прошлым был, словно бы созданный из бумаги, сожжен огнем аварии. Теперь же каждое утро меня встречали холодные, бескрайние горы и райски-синее небо, и не было ни единой капли тепла, что могла бы согреть. Я была тут лишней, чужой, проблемной, словно бы инопланетянин, пугливо свалившийся со своей строго-регламентированной кодексами и правилами планеты. Рука болела и двигалась слабо, я была беспомощна, а люди были ко мне добры, и сердца их были преисполнены искренней заботой, хоть и суров был их взгляд.
Мои полные открытий, пока что мало приятных мне, деньки проходили в двухэтажном каменном доме бабушки знахарки, подле которого была добротная пристройка для скота. На первом этаже располагались кухня, гостиная и камин, который постоянно жгли мужчины, на втором этаже в пяти старых, но тёплых комнатах жила её семья. Я чувствовала, что стесняю их, по-барски расположившись в целой просторной комнате на втором этаже.
– Бабушка, -обратилась я к ней перед тем самым вечером, когда ребятишки уже начинали таскать дрова к обыкновенному костровому месту, – я вижу, что стесняю вашу семью, мне неудобно. Вы итак сделали для меня слишком много, давайте я съеду куда-нибудь в место попроще или буду спать на кухне, сами ведь знаете, как вашим тесно.
– Что ты, что ты, Ара, Ара! – всегда строгая бабушка в такие моменты становилась гиперэмоциональной старушкой, которая размахивала руками, морщила лоб и слегка подпрыгивала на правой ноге от волнения, -даже и слов таких мне не говори! Для чего я столько дней тебя лечила, неблагодарная!
– Бабушка, – я обняла её одной рукой, прижимаясь лицом к шерстяному платку, который пах топлёным молоком, – спасибо за всё, я так и не знаю, как и чем отплатить вам.
Зарина улыбнулась, мягко ухватившись своими сухими морщинистыми заботливыми руками за мои предплечья.