Чтение онлайн

Я в это время дремал на диване в кабинете нашего начальника ГБ В. И. Шутова и вдруг услыхал его радостный голос: «Где Смагин?» Войдя в комнату, он сказал: «Нашли! Вон отсюда, чтобы я тебя не видел!»

От секретной работы меня отстранили, и я тут же, на объекте, перешел на преподавательскую работу.

Сейчас, когда прошло много времени, я понимаю, что вся моя история гроша ломаного не стоит и отражала лишь историю секретности того времени. В самом деле, бомба в Америке была взорвана за пять лет до этого, и там уже знали о нашем взрыве. В конструкции потерянной детали для специалистов не было ничего нового, она была совершенно банальным устройством. Но — по тогдашним нашим правилам я был кругом виноват. И шум произошел великий.

Вот, собственно, и все. Никаких писем А. Д. моей жене не передавал, он с кем-то перепутал. Эта история случилась до его приезда, он только слышал о ней. Наверно, что-то записал в черновик, а уточнить и проверить не успел — его не стало.

В моем рассказе может показаться странной фигура некоего «рождественского деда» — майора В. И. Шутова. Дело тут не только в личности (а при всей моей нелюбви к этого рода людям и их занятиям, должен сказать, что он был человеком хорошим; и когда майора выгнали из ГБ, все жалели его, тем более, что незадолго до этого трагически погибла его дочь). Дело было еще и в том, что у наших чекистов не было разнарядки на «врагов народа». На объекте делали важнейшее дело, и приказано было не мешать.

Летом 1953 г. я выбрался из «ящика». Имя Андрея Сахарова я снова услышал в конце года, когда он с блеском прошел выборы в Академию наук, получив 100 % голосов (равно как и Н.Н.Боголюбов).

Рассказывают такую историю. Когда кандидатура А. Д. Сахарова была представлена на общем собрании АН, на вопрос о том, какие научные работы имеются у кандидата в академики, президент АН СССР М. В. Келдыш туманно ответил: «Разные у него есть работы».

Снова встретился я с А. Д. Сахаровым в конце шестидесятых годов — заочно.

Тогда появились его открытые работы, связанные с магнитными полями при мощных взрывах. Я получил статью для журнала «Техника-молодежи». Шеф, известный всем В. Д. Захарченко, решил, что статью надо предварить кратким вступлением видного ученого, а именно — А. Д. Сахарова. Поскольку он был уже в Москве и имел официально опубликованный в справочнике АН телефон, я созвонился с ним и договорился, проштудировал пару его статей и сам составил небольшую заметку, как это водится во всех наших конторах. Подписал: «А. Сахаров» и послал Андрею на визу.

Ответ не заставил себя ждать. Замечаний не было, но подпись «А. Сахаров» была заменена подписью «Б. Смагин». Я долго объяснял ему, почему мне нужна его подпись, и что все так поступают. Еле уломал.

Надо сказать, что мои предыдущие и последующие редакторские «встречи» такого рода с академиками всегда проходили успешно. Исправления были, но подписи никто не снимал. Это к вопросу о щепетильности.

Последняя встреча была в мае 1988 г. Цветущий Тбилиси. Международный симпозиум по физике элементарных частиц. Оформляя документы в гостинице, я мельком глянул в лежащий на столе администратора список приглашенных ученых. Первым в нем значился А. Д. Сахаров. Я обернулся — он стоит за моей спиной. Мы обнялись и расцеловались, хотя никогда раньше особенной близости между нами не было. Хорошее знакомство — не более.

Но тут я встретился с другим Андреем Дмитриевичем, с человеком, прошедшим все искушения и испытания: он был вознесен на небеса и сброшен в глубины ада, и устоял, не поступившись ничем, оставаясь самим собой.

Вечером мы сидели у него в номере, смотрели документальную ленту (в этой гостинице «люкс» маленький телевизор был лишь в номерах «люкс»).

Я не видел А. Д. с 1953 г., 35 лет. И вот передо мной сидит немолодой человек, и манера говорить стала более замедленной, но — тот же Андрей.

Потом, когда мы наблюдали за его парламентской борьбой, было заметно, чего это ему стоило. Он старел на глазах. Тем более потрясало мужество, с которым он отстаивал свои принципы на трибуне съездов, — тот же интеллигентный, сдержанный, с тихой речью, несгибаемый человек, которому ничего не надо для себя, но так много — для других. Святой человек.

Нет пророка в своем отечестве.

Охватить единым взглядом Андрея Дмитриевича Сахарова, заключить его подвижническую жизнь в одну чеканную фразу вряд ли кому-нибудь скоро удастся. Как невозможно одним, пусть и очень совершенным мазком запечатлеть небывалые контрасты и потрясения нашей эпохи, к которым столь восприимчивой была судьба Андрея Дмитриевича. Судьба, которая, говоря словами Ч. Айтматова, «вобрала в себя эволюцию XX века».

Сахаров при всех уже состоявшихся характеристиках его, при всех произнесенных эпитетах представляется мне во многих отношениях еще не познанным. И я испытываю состояние, подобное тому, когда на третьем году работы под началом Андрея Дмитриевича (три десятилетия назад) я записал на сохранившемся листке бумаги: «Сейчас для меня на нашем этаже только Андрей Дмитриевич является загадкой. Это ясно…»

…На том этаже, отданном во владение физикам-теоретикам, почти поровну поделенным между Я. Б. Зельдовичем и А. Д. Сахаровым, я оказался сразу после университетской скамьи. И несколько лет, когда мне довелось быть частью этого незабываемого замечательного и совсем небольшого коллектива, пришлись на очень яркий период. Для многих моих сверстников, да, наверно, и не только для них, он запечатлелся в памяти как романтической приподнятостью, так и ощущением непредсказуемости происходящего, когда возможно все.

Триумфальный полет Гагарина, завораживающие пуски космических ракет и кораблей, сделавшие явью прорыв в космос, непрерывающийся каскад мировых рекордов наших летчиков, первые арктические рейсы атомного ледокола «Ленин», всемогущество науки… Не случайно сразу стало популярным появившееся тогда стихотворение Б. Слуцкого «Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне…». И тут же предельное противостояние с США, взвинченное авантюрным полетом Г. Пауэрса, берлинским и карибским кризисами. Громкое разоблачение Пеньковского. Отказ Советского Союза от моратория на испытания ядерного оружия и вакханалия заключительных атмосферных взрывов с обеих сторон накануне договора о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах. Убийство Дж. Кеннеди. Небывалые откровения о сталинских преступлениях и азартные обещания о скором построении коммунизма в СССР с трибуны XXII съезда КПСС. Наконец, взрывная публикация «Одного дня Ивана Денисовича» и магнитофонные пробы «неофициального» голоса Б. Окуджавы как один из сигналов недремлющей интеллигенции…

Эти и другие события, наполнившие какие-то три года, сопровождали, как потом стало ясно, обострение личной и глубоко внутренней драмы Андрея Дмитриевича — А. Д. С. («Адээс»), как все мы его звали. Ускоряли процесс, который предопределил его дальнейшую судьбу и столь круто и сильно изменил его положение и роль в обществе.

Я помню удивление, которое испытал, когда, находясь в кабинете Андрея Дмитриевича, прочитал несколько стихотворных строк, явно сочиненных им и записанных его рукой на открытом листке перекидного календаря. Невольно они навели меня на мысль о некоем кризисе, происходящем в душе Андрея Дмитриевича, и усилили во всем его облике трепетные, живые краски. Вряд ли моя память за прошедшие долгие годы безупречно сохранила импровизацию Андрея Дмитриевича. Но будоражащий смысл и неожиданность оригинала врезались навсегда: