Чтение онлайн

ЛИГАЧЕВ. Может быть, для начала пусть поедет к нему Марчук?

ГОРБАЧЕВ. Да, надо послать т. Марчука к нему и сказать, что академики поговорили с советским руководством и оно поручило переговорить с ним, чтобы он включился в нормальную жизнь. Сказать, что все старое надо закрыть, страна включилась в огромную созидательную работу. Спросите, как он смотрит на то, чтобы свои знания, энергию отдать служению Родине, народу.

ГРОМЫКО. Это хорошо, принципиально.

ГОРБАЧЕВ. Если есть движение души, надо использовать. Как, Виктор Михайлович, не возникает осложнений?

ЧЕБРИКОВ. Будем работать. Насчет квартиры. По улице Чкалова у него имеется хорошая двухкомнатная квартира. Они жили там вдвоем. Она полностью оборудована. Вторая квартира есть, где он жил с первой супругой. Это четырехкомнатная квартира. Там первое время жили дети, потом они съехали. Но Боннэр там не хочет жить [222] .

ГОРБАЧЕВ. Ну, это их дело.

ЧЕБРИКОВ. В Жуковке есть дача, где живут академики — Александров, Зельдович и другие атомщики. Там есть дача, которая построена государством. Она свободная. Так что квартирный вопрос решен.

ГОРБАЧЕВ. Так и сказать ему: квартира за вами сохранена, дача тоже. Если у вас есть какие-то другие вопросы — пожалуйста. Но давайте включайтесь в работу. Вся страна сейчас энергично работает, и вы тоже должны включиться.

ЧЕБРИКОВ. Но он сказал в одном из писем: я обязуюсь вести себя лучше, но не смогу молчать тогда, когда нельзя будет молчать.

ГОРБАЧЕВ. Пусть и говорит. Если же будет выступать против народа, то и расхлебывает пусть сам. Как, товарищи, не возникает ни у кого никаких вопросов в связи с этим?

ЧЛЕНЫ ПОЛИТБЮРО. Это даст нам выигрыш.

ГОРБАЧЕВ. Тогда поручим т.т. Лигачеву и Чебрикову пригласить академика Марчука и сказать, чтобы он действовал.

ЧЕБРИКОВ. Но надо и Указ Президиума Верховного Совета СССР по этому вопросу принять.

ГОРБАЧЕВ. Да. Может быть, мы сейчас импровизируем, но вы вместе с т. Лигачевым проработайте этот вопрос, а потом пригласите т. Марчука и скажите ему все, что нужно сделать. Если бы мы раньше поговрили с Сахаровым, то, может быть, и не было такой ситуации. В общем, надо его приглашать.

ЧЛЕНЫ ПОЛИТБЮРО. Правильно.

ГОРБАЧЕВ. Пусть едут корреспонденты, пусть разговаривают.

ЧЕБРИКОВ. У нас есть некоторый опыт работы с ними.

ГРОМЫКО. Только не допускать такую тематику, которая нежелательна.

ЧЕБРИКОВ. Должен сказать, что у нас не было повода, чтобы привлечь Сахарова за разглашение тайны. Он это понимает.

ГОРБАЧЕВ. Виктор Михайлович, надо сказать т. Марчуку, что все нужно сделать так, чтобы это не было неожиданностью для общественности. Может быть, следует собрать президиум Академии наук и сказать об этом. Пусть т. Марчук расскажет, что был в ЦК и беседовал по этому вопросу. А то получается, что ученые в свое время высказались за его выезд из Москвы, а теперь их даже не поставят в известность о другом подходе к этому вопросу.

ГРОМЫКО. Я думаю, что ученые поступят правильно.

ГОРБАЧЕВ. Тогда на этом закончим?

ЧЛЕНЫ ПОЛИТБЮРО. Да.

Постановление принимается.

Утром 11 декабря 1989 г., за три дня до кончины, Андрей Дмитриевич последний раз в жизни приехал в ФИАН. На митинге в конференц-зале А. Д. Сахаров выступил с 20-минутной речью, которая публикуется в этом Приложении. Этому выступлению предшествовали и его сопровождали весьма драматические события.

1 декабря А. Д. Сахаров и еще несколько народных депутатов СССР выступили со следующим Обращением:

Сразу замечу, что очень скоро, через 2 месяца, на III Съезде народных депутатов СССР были приняты Законы о собственности и земле (хотя и очень половинчатые), а главное, была изменена 6-я статья Конституции СССР. После этого «страшные», «антисоветские» (по старым меркам) слова «приватизация» и «многопартийность» стали открыто употребляться в печати и по телевизору. Но в декабре 1989 г. была еще другая эпоха и вышеприведенное Обращение вызвало очень острую негативную реакцию аппарата, а также некоторых академиков — членов Межрегиональной группы депутатов, которые в своих выступлениях на собраниях группы (последний раз — 14 декабря) называли этот призыв к забастовке провокацией. Это же нехорошее слово (не сосчитать, сколько раз применяли его к Сахарову на протяжении всей его общественной деятельности) гуляло тогда по газетам — огромная пропагандистская машина пришла в движение в связи с призывом пяти депутатов. Впрочем, только благодаря этому об Обращении, которое, конечно, само по себе нигде не было опубликовано, узнала вся страна.

«Подписантов» пригласил для беседы заместитель М. С. Горбачева А. И. Лукьянов. Анатолий Иванович в основном не возражал против содержания документа, но резко осудил призыв к забастовке как дестабилизирующий и провокационный. Вопрос о забастовке во всей этой истории был ключевым.

11 декабря в 10 часов утра я встретил Сахарова в фойе ФИАНа и мы вместе поднимались по лестнице на третий этаж. «Ну как, в яблочко?» — спросил я его. «Да», — ответил он и с большим удовлетворением заметил, что чрезвычайно сердитая реакция властей — это лучшее подтверждение того, что сделан правильный шаг. «Если бы там не было слова «забастовка», то о нашем призыве никто бы не узнал», — примерно так он сказал.

Конференц-зал, вмещающий около 800 человек, был полон. Митинг-забастовку открыл Анатолий Шабад, он зачитал Обращение и предоставил слово А. Д. Сахарову. Я сидел близко, в третьем ряду, и, конечно, не думал, что вижу Андрея Дмитриевича в последний раз. Было несколько корреспондентов. Они, по-видимому, пришли заранее; директор Института академик Л. В. Келдыш дал устное распоряжение охране: прессу впускать беспрепятственно. Но вскоре после начала митинга случилось нечто, что многое проясняет в ситуации того времени. Или, может быть, еще в большей степени ставит вопросы. Андрей Дмитриевич говорил уже минут 10, когда в зал неожиданно ввалилась толпа иностранных корреспондентов. Красные, взмыленные, с теле- и видеоаппаратурой. Что случилось? Почему они опоздали к началу? Потом выяснилось, что в проходной ФИАНа, помимо обычной охраны, вдруг появились некие молодые люди, которых никто из сотрудников ФИАНа никогда раньше не видел и которые корреспондентов не пустили. Возникла конфликтная ситуация, которая минут через пятнадцать неожиданно разрешилась чисто силовым образом. Чтобы пропустить подъехавшую машину были открыты широкие фиановские ворота. И корреспонденты, со всеми своими ящиками и штативами, встав за машиной, сделали «свинью» (клин) и, смяв стенку отнюдь не научных сотрудников, устремились в главный корпус на третий этаж. Вероятно, «ненаучные сотрудники» были и в зале во время митинга. Точно известно, что один из них пришел в аппаратную, и поэтому выступление Сахарова не было записано на фиановский магнитофон. Позже эту, по-моему, замечательную речь удалось полностью восстановить по частной магнитозаписи и по видеозаписи компании ABC.

Вскоре после своего выступления Андрей Дмитриевич ушел, а митинг продолжался до 12. Сахаров ушел в Президиум АН СССР, где в 12 часов состоялось предсъездовское собрание академических депутатов, а в 6 часов вечера ему предстояло выступать в «Мемориале», где ему вручили пачки с 50000 подписями под его июньским Декретом о власти. В эти дни на имя Андрея Дмитриевича в ФИАН приходили огромные пакеты (их пересылали из Президиума Съезда) с телеграммами о митингах и забастовках в связи с Обращением депутатов. «Мы, моряки сейнера… решили провести двухчасовую политическую забастовку… в поддержку…» — это с Северного Ледовитого океана. Немало было проведено забастовок, а многие трудовые коллективы телеграфировали о митингах в поддержку Обращения, но сообщали, что от забастовки решили воздержаться. Сахаров говорил тогда, что теперь это уже не имеет большого значения — забастовка или только митинг; важно, что разбужена активность народа. А если вспомнить, что все это происходило за три месяца до выборов в республиканские и местные Советы, станет ясно, насколько практически важен для будущего страны (для состава будущих органов власти) был этот инициированный Сахаровым призыв.