Он между нами жил… Воспоминания о Сахарове
Шрифт:
Во время моего следующего приезда в Москву в апреле 1980 г. Сахаров уже был в ссылке в Горьком. Поводом для моего визита послужила новая конференция отказников; политическая ситуация значительно ухудшилась по сравнению с предыдущим годом. В декабре 1979 г. Советский Союз ввел войска в Афганистан, и Сахаров выступил с протестом. За это он был в январе 1980 г. сослан в Горький. С разрядкой было покончено. Соединенные Штаты бойкотировали Олимпийские игры, которые должны были состояться в Москве. Национальная академия наук США также приняла решение приостановить действие соглашения о научном обмене с Академией наук СССР. Холодная война угрожала превратиться в горячую.
Вот в этой-то атмосфере я вновь встретился с Александровым. Я сейчас приведу со всеми подробностями тот наш разговор. Я записал его через несколько дней после этой встречи, состоявшейся 15 апреля 1980 г. Большая часть нашей беседы была посвящена Андрею Сахарову. Копию заметок мне удалось переправить в Советский Союз, и Сахаров позже использовал некоторые их фрагменты в своем письме Александрову, приведенном в его «Воспоминаниях».
Л.: Очень приятно вновь с вами встретиться. Позвольте узнать, как ваше здоровье?
А.: Здоровье в полном порядке.
Л.: Во время моего последнего приезда все было в цвету. Теперь вокруг пасмурно и холодно. То же и с общей обстановкой — она ухудшилась с тех пор.
А.: Да, и частично по причинам, которые мы обсуждали в прошлый раз.
Л.: Может ли президент пояснить, что он имеет в виду?
А.: Это имеет отношение к тому, что началось уже почти два года назад: сокращение научного сотрудничества между нашими странами, в частности, отмена некоторых конференций.
Л.: Это вызвано обеспокоенностью американских и западноевропейских ученых положением некоторых их коллег в Советском Союзе. Все мы весьма огорчены тем, как идут дела. К сожалению, в наш век мы не можем позволить себе роскошь распрощаться и жить врозь. Мы должны жить вместе, или мы не будем жить вообще.
В частности, я недавно разговаривал с профессором Вайскопфом (он передает вам привет) и с профессором Фешбахом, президентом Американского физического общества. Оба они очень обеспокоены нынешним сокращением научного сотрудничества.
А.: Я знаю профессора Вайскопфа, он член нашей Академии. Но недавно он прислал мне телеграмму с угрозой разорвать отношения. Он пытался заставить иностранных членов нашей Академии отказаться от членства, но безуспешно — на это пошли лишь несколько человек. Их позиция наносит большой вред.
Л.: Я знаю о телеграмме профессора Вайскопфа и других иностранных членов Академии, заявивших, что они выйдут из Академии, если Сахаров будет из нее исключен. Обеспокоенность американских и западноевропейских ученых, вызванная этим обстоятельством, весьма велика. Я могу говорить и о Западной Европе, так как только что провел неделю во Франции.
А.: Как вы знаете, Сахаров не был исключен из Академии — так вопрос никогда даже и не ставился [108] . Однако многие подходили ко мне и спрашивали, почему Сахарова не исключили за все, что он сделал. У него очень хорошая квартира в Горьком, и он продолжает работать [109] .
Л.: Я еще раз должен заметить, что такое положение Сахарова в значительной степени препятствует научному сотрудничеству. Мы хотели бы расширить сотрудничество, и профессор Фешбах написал статью против бойкота — передовую статью для мартовского выпуска Physics Today. Этот журнал у меня с собой, и с вашего позволения я хотел бы передать его вам. К тому же случилось так, что в этом же номере есть и моя статья. Я был бы рад, если бы вы нашли возможность прочитать ее и, может быть, сделать какие-либо замечания.
108
Согласно отчету, на предшествовавшем интервью Общем собрании Академии наук СССР произошел следующий инцидент. После доклада Александрова, в котором Сахаров не упоминался, слово взял Понтрягин. Он пожаловался, что на Западе его несправедливо обвиняют в антисемитизме, и что эту кампанию против него организовал Сахаров. За это он объявил Сахарова врагом Советского Союза и потребовал, чтобы в отношении него были приняты меры. Последовали аплодисменты и шум в зале. Александров встал и сказал: «Все мы знаем, что есть тип людей, которых Понтрягин органически не выносит. (Намек на высказывание Понтрягина, сделанное им однажды по поводу еврея, редактора журнала.) Мы не будем больше это обсуждать». Очевидно, это был единственный раз, когда имя Сахарова было упомянуто на этом собрании. По мнению некоторых лиц, все сложилось именно так скорее всего потому, что советское руководство решило не обострять более ситуацию, а не по той причине, что существовала реальная вероятность, что Академия не осудила бы и не изгнала бы Сахарова, если бы таков был приказ властей.
109
Отличную от этой картину жизни Сахарова в Горьком, открывшуюся в разговоре с его женой 13 апреля, опишем отдельно. Главное тут — чрезвычайная, почти патологическая бдительность в отношении Сахарова.
Положение Сахарова и других, подобных ему, а также положение ученых-отказников очень затрудняет наше сотрудничество. Некоторые позитивные шаги со стороны властей могут существенно улучшить дело.
А.: Вы хотите, чтобы я рассказал вам, какова на самом деле ситуация с Сахаровым? Он был окружен кликой, в частности иностранцами, которые склоняли его к противозаконной деятельности, и мы должны были что-то с этим делать. У нас было два пути: либо привлечь Сахарова к суду за преступные действия, либо изолировать его от этой клики. Мы выбрали второе и послали его в Горький — туда, где он может спокойно работать. В Горьком есть научные институты и члены Академии наук. У него там есть все условия для работы. Его даже навещают члены его группы из Академии [110] . Пока он ведет себя тихо и занимается наукой, ничего с ним не случится.
110
В Москве я уже слышал об этой поездке. Виталий Гинзбург, руководитель отдела, где работал Сахаров, а, может быть, и другие сотрудники, просили разрешения посещать Сахарова. 9 апреля Гинзбургу и другому коллеге Сахарова, а также некоему официальному лицу (из Академии?) было разрешено навестить Сахарова, что они и сделали. Считалось, что это политический жест с целью показать Западу, что Сахаров имеет возможность работать.
Л.: Западные ученые считают Сахарова коллегой, который, внеся огромный вклад в вооружение своей страны, понял, какой опасности подвергается человечество. Поэтому он посвятил себя борьбе за мир. Он, действительно, был активным сторонником переговоров об ограничении стратегических вооружений, он объявил, что эти переговоры следует считать более важными, чем проблемы диссидентов.
А.: Да, это так. В этом он был прав.
Л.: Мы боимся, что действия против Сахарова могут означать возрождение того положения, которое существовало при Сталине.
А.: Нет, так говорить нельзя. Любое такое сравнение несправедливо. В вашей стране были убиты по политическим мотивам Кеннеди и Кинг. Если бы мы хотели, такое могло бы случиться и с Сахаровым.
Л.: Всегда существуют преступники и сумасшедшие, которые совершают подобные преступления; иное дело — действия властей. В Советском Союзе власти гораздо лучше, чем в Соединенных Штатах, знают обо всем, что творится: если что-нибудь случиться с Сахаровым, ответственность будет возложена на власти.
А.: Я не думаю, что убийство Кеннеди было делом рук одиночки. Мы также не протестовали и в деле Оппенгеймера.
Л.: Да, но на самом деле Оппенгеймер всего лишь был лишен доступа к секретной информации. Его не выслали и не привлекли к суду. Почему бы, кстати, не выслать Сахарова за пределы страны?
А. (с улыбкой): Это совершенно невозможно. Мы подписали соглашение о нераспространении ядерного оружия, а высылка Сахарова на Запад, конечно, привела бы к распространению такого оружия.
Л.: Я не могу судить, насколько существенно то, что по прошествии стольких лет знает Сахаров в этой области, но я уверен, что он не разглашал никаких тайн и, учитывая проявляемую им заботу о мире, не сделал бы этого, окажись он на Западе.
А.: Может быть, и не разглашал — он слишком умен, чтобы пойти на это, — но мы уже поймали кое-кого, кто вышел от него [111] с некоторыми секретными материалами. Неизвестно, сам ли Сахаров дал их ему или кто-то из его клики, но у нас есть доказательства.
111
Я не помню, было ли здесь употреблено слово «иностранец», но упоминания «иностранной клики» настораживали. Передача секретов иностранцу — это, конечно, очень серьезное обвинение.