Чтение онлайн

Мать, отчаянно сражающаяся за свой выводок, - вот кто она прежде всего. И какое для нее имеет значение, что Боб вырос хулиганом, что из старшей дочери Луизы получилась сущая квашня, а ее сестра, романтическая сумасбродка, бросилась на шею женатому человеку?

В круге повседневных забот Октава Мовуазена Же-рардина означала только краткую остановку в пять часов пополудни, несколько сот тысяч франков, нуждавшихся в его присмотре, чашку чаю и тартинку с апельсиновым повидлом...

Медленные шаги на лестнице. Через каждые три-четыре ступеньки человек останавливался и шумно отдувался. Когда он вошел в приемную, Жиль узнал сенатора Пену-Рато, для которого лестницы давно стали форменной пыткой. Как обычно, в руках он держал зонтик. Полицейские, словно по команде, отскочили от окна и поклонились, сенатор удивленно посмотрел на Мовуазена, потоптался на месте, но, так и не заговорив с Жилем, без стука вошел в кабинет следователя.

Жиль не шелохнулся, хотя тревога его стала до боли щемящей. Зачем явился Пену-Рато? Сенатор пробыл у следователя минут десять. Они, несомненно, о чем-то вполголоса говорили друг с другом - недаром их силуэты вырисовались на матовом стекле, как китайские тени.

Провожая сенатора, следователь с нескрываемым любопытством метнул взгляд на Мовуазена. Бывший министр зашелся в кашле, сплюнул мокроту в платок, с интересом поднес его к глазам и медленными старческими шагами удалился.

Еще полчаса, три четверти часа. Наконец звонок зазвенел снова, и комиссар ринулся в кабинет, улыбаясь при мысли о теперь уже близком обеде.

Жилю захотелось спрятаться, но он не двинулся с места и остался на своей скамье в надежде, что его не заметят

Колетта со скомканным платочком в правой руке вышла первой и усталым жестом приподняла чемоданчик, который, не без притязаний на галантность, был тут же выхвачен у нее из рук комиссаром.

– Позвольте...

Затем глаза ее расширились - Колетта увидела Жиля. Она чуть заметно отшатнулась, словно собираясь вернуться обратно.

– Сюда, мадам...

Колетта молча прошла мимо Жиля, и он пожалел, что не взглянул на нее, не сказал ей ни одного ободряющего слова.

Доктор Соваже направился вслед за инспектором к главной лестнице.

– Входите, месье.

Эти слова произнес следователь с густой рыжей шевелюрой, появившись на пороге кабинета. В кабинете, кроме него, находился письмоводитель) не замеченный Жилем в первый раз. Он перебирал документы, лежавшие на маленьком столике.

Следователь сел.

– Что вам угодно, месье Мовуазен?.. Но прежде всего позвольте заметить, что ваш визит крайне неуместен, противоречит всем правилам, и мне не следовало бы вас принимать.

Довольный своей фразой, он посмотрел на молодого человека снизу вверх, но сесть не предложил, и так как Жиль не находил нужных слов, следователь, вытащив из жилетного кармана золотые часы, нетерпеливо добавил:

– Слушаю вас.

– Я хотел бы узнать, месье, арестована ли моя тетка, а если нет, то намерены ли ее арестовать.

Глазки у следователя были недобрые, колючие, вся его особа дышала таким самодовольством, что Мовуазен с трудом сохранял самообладание.

– Очень сожалею, но я не вправе ответить.

– Значит, моя тетка на свободе?

– Если вам угодно знать, будет ли она обедать с вами нынче вечером, то думаю, что нет. В остальном же...

Следователь сделал неопределенный жест и перевел глаза на свою руку, украшенную перстнем с печаткой, созерцание которого явно доставляло ему удовольствие. Сейчас он встанет, выпроводит посетителя за дверь..

– Я знаю, месье, что моя тетка не виновна в отравлении мужа.

Следователь поднялся.

– Еще раз повторяю, месье Мовуазен: я очень сожалею... Я готов даже забыть о вашем приходе и...

Он распахнул дверь. Жиль поколебался еще секунду, потом, со слезами ярости на глазах, выбежал в приемную. Перепутал коридоры, долго бродил по закоулкам Дворца правосудия, снова прошел мимо обитой двери, в которую заглянул, придя сюда, и которая была теперь распахнута в пустой зал, где сгущались вечерние сумерки.

На улице он немало удивился, когда наконец заметил, что рядом с ним, не решаясь ни о чем расспрашивать, шагает верный Ренке.

Фонари уже зажглись, но ночь еще не спустилась, и по небу тянулись последние полосы света.

– Больше вы мне сегодня не понадобитесь, месье Ренке.

– Благодарю вас. Вам, конечно, известно, что она арестована? Я встретил одного из бывших сослуживцев...

Жиль взглянул на него и не ответил. Потом прибавил шагу. Ничего не видя, ни о чем не думая, добрался до конца набережной и очутился у маленького кафе Жажа. Зашел туда. Говорить с ней ему было не о чем, но он нуждался хо!я бы в минутной разрядке.

К несчастью, Жажа сидела за столом с двумя кумушками, одна из которых что-то вязала из белой шерсти.

– Ну, мой мальчик, плохи дела? Что будешь пить?

Жажа проплыла за стойку, налила рюмку. Потом повернулась к кумушкам.

– Вы только поглядите, что с ним сделали!

Жиль, начисто забывший об утреннем скандале, посмотрел в зеркало и немало изумился, увидев у себя на щеках два больших багровых пятна.

– Как будто сразу не ясно, что парень не из тех, кто за себя постоит!.. Да ты садись, Жиль! Бог свидетель, в тот вечер, когда ты ввалился сюда в длиннющем пальто и смешной шапке, я и предположить не могла, что тебя ожидает.
– И добавила, обращаясь к кумушкам: - Если б вы видели, какой он тогда был симпатичный!

Сколько раз за минувшую зиму Жиль вот так заходил к Жажа посидеть! Почему же сегодня ему здесь не по себе? Три женщины не сводили с него глаз. Вязанье в руках у одной все явственней принимало вид детского носочка.

– А теперь он женат, не говоря уж о неприятностях, которые свалились ему на голову .. Уже уходишь, цыпленочек? Не захватишь с собой рыбки?

Жиль не смог ни ответить, ни хотя бы сказать на прощанье что-нибудь ласковое. В третий или четвертый раз за день у него до боли, как в детстве при ангине, перехватило горло.

Засунув руки в карманы, он брел по набережным. Витрина тетушки Элуа была еще освещена, правда, скупее, чем в соседних магазинах: здесь ведь торгуют таким товаром, что зазывать покупателей нет необходимости.

Жиль подошел поближе, опять отошел. Как и в день приезда, он бродил вокруг, не решаясь войти и посматривая на тетку, восседавшую в конторке, на приказчиков, занятых упаковкой.

Потом один из них вышел на тротуар и опустил жалюзи, так что теперь свет падал уже только из двери; наконец и под нею осталась лишь узкая полоска его, которую невнимательный глаз просто не заметил бы.