Чтение онлайн

— Верно! — ответили те.

И в других камерах «июльцы» не дотрагивались до хлеба.

«Голодовка», — понял начальник тюрьмы. Перепугавшись, он немедля поехал к прокурору. Прокурор по телефону связался с министром юстиции, а тот, услышав о голодовке, всполошился:

— Это же политический скандал! Примите любые меры. Черт с ними, можно пойти на уступки, даже открыть камеры. Но никаких эксцессов. Голодовки не допускать.

На другой день в «Крестах» началась необычная для тюрьмы жизнь. Заключенные могли покупать газеты, ходить из камеры в камеру, делиться новостями, спорить. Надзиратели только следили за распорядком дня и раздачей пищи.

Среди арестованных солдат и матросов в июльские дни было немало левых эсеров. Над ними в камерах потешались.

— Вам-то что, — говорили им, — у вас всюду свояки: Керенский — чуть ли не сват, начальник тюрьмы не то кум, не то брат. Сиди да поплевывай, авось на свадьбу позовут.

А те злились:

— Вот погоди, выйдем на свободу, мы этим буржуйским лизоблюдам покажем! Наше с ними кончилось.

Однажды Кокорева вызвали в контору тюрьмы и передали ему картонную коробку. В ней сверху лежали две растерзанные пачки легкого табаку, а под ними — большой кусок разломанного пополам пирога с черничной начинкой, домашнее печенье и сухари.

— Просмотрите, — сказали ему, — и распишитесь.

— Кто передал? — спросил Василий. — Письма нет?

— Не знаю, я не приемщик, — ответил узкоплечий конторщик с припухшими вороватыми глазами.

«Кто же приходил в тюрьму? — хотелось угадать юноше. — Такой пирог, вроде, от бабушки. Но печенье не ее изготовления. Неужели Катя? Хоть бы какую-нибудь весточку оставила!»

Вернувшись в камеру, Вася выложил на стол табак, пирог, печенье и стал осматривать коробку со всех сторон.

— Ну как? Что пишут? — поинтересовался Про-няков.

— Хоть бы булавкой царапнули! Все гладко — ни одной черточки! — разочарованно ответил Василий. — Даже не знаю, кто обо мне заботится.

— Не горюй, надо внимательнее съестное проглядеть. Если одному трудновато, — можем прийти на помощь.

— Да я уж вижу, как вы слюнки глотаете. Разделив пирог и печенье на всех, Кокорев пригласил товарищей к столу.

— Только зубами действуйте осторожней, — предупредил он. — Печенье может оказаться с начинкой.

И, действительно, Тарутину в корочке пирога попалась туго свернутая полоска пергаментной бумаги. Матрос развернул ее и прочитал:

«Это третья передача. Обнаружил ли ты мои записки? Повторяю: о бабушке не беспокойся, — с нею Дема. О вас на заводе не забывают, — послали протест и наняли адвоката. Я без тебя очень скучаю. Жди, скоро увидимся. К.»

— Вот так номер! — возмутился Иустин. — А где две первых передачи? Видно, надзиратели сожрали. Надо сейчас же шум поднять!

— Стоп, не разводи паров! — остановил его Проняков. — Того, что они съели, уже не вернешь. А вот про записку разболтаем… передачи от «К» будут приходить в раскрошенном виде. Кто она тебе, сестра? — любопытствуя, спросил он у Кокорева.

— Нет, это знакомая... ее зовут Катей.

— Ну что ж, тогда давай закурим на радостях. Они свернули по толстой папироске и задымили, наслаждаясь ароматным табаком.

***

В субботу по всем камерам была произведена уборка и параши опрысканы карболовкой. Заключенных группами водили в баню, наголо постригали, выдавали по кусочку мыла и чистое белье.

— Видно, начальство высокое прикатит, — говорили матросы. — В таких случаях всегда авралят.

В воскресенье надзиратели отобрали заключенных, наиболее упитанных, записали их фамилии и по два человека стали вызывать в контору. В первой паре пошел Иустин Тарутин и вернулся рассерженным.

— Патронессы какие-то из дамского общества защиты кенареек, — с презрением сказал он. — Халаты раскрахмалены, чепчики топорщатся. «На что жалуетесь? Какие претензии? Как себя чувствуете?» — «А вы что, Керенскому будете докладывать? — спрашиваю я. — Много он вашей сестры развел, нам бы хоть десяточек для прогулок прислал». — «Как вам не стыдно! А еще моряк революционного флота! — говорит с обидой самая молоденькая. — Мы из Красного Креста» — И показалось мне, будто я ее где-то прежде видел. А другая головой качает и вроде сожалеет: «Эх, морячок, морячок, видно, мало тебя мать в детстве секла!» — И сует мне, словно кухаркиному сыну, какой-то кулек. А тут еще подхалим Васкевич ввязывается: «Не обращайте внимания, это же анархист из анархистов... никакого воспитания». Ну, я его, конечно, обласкал по-флотски, вытряхнул все из кулька, надул его, хлопнул об ладонь так, что все вздрогнули, и ушел. Другие заключенные возвращались из конторы повеселевшими и довольными.

— Чего Иустин выдумывает, — говорили они. — Симпатичные тетки. И не игрушки выдают, а дельное… Сгодится нашему брату.

В кульках были конверты, бумага для писем, туалетное мыло, махорка, курительная бумага, спички и леденцы фабрики Ландрина.

Вскоре Кокорев услышал, как коридорный выкрикнул его фамилию. Не поверив, он переспросил:

— Меня?

— А то кого же? Живо в контору.

В тюремной конторе были распахнуты двери в соседнюю большую комнату. Там виднелся длинный стол, заваленный кульками, и две женщины в ослепительно белых халатах. Вася вгляделся в них и остолбенел: это были тетя Феня и Катя. Боясь, что он движением или возгласом выдаст их, они заговорили одновременно, приглашая его к столу.

«Умышленно не узнают, — понял юноша. — Но не слишком ли у них взволнованы голоса и лица?»

Катя, потрясенная его видом, по-арестантски остриженной головой, бледным и голодным лицом, на котором выделялись трогательно жалкие юношеские усики, готова была расплакаться.

Василий, сделав несколько шагов, пристально взглянул в глаза девушке, стараясь увидеть в них то невидимое, что угадывают и замечают лишь очень близкие люди.

«Милый, родной! Ну, как тебе здесь?» — спрашивал ее взгляд.

— Вы не больны? — спросила тетя Феня.

— Не знаю, — ответил он.

— У вас очень истощенный вид. Тюремный врач осматривал?

— Нет.

— Пройдите к нашему.

Катя взяла его за руку и повела к женщине в пенсне, сидевшей за небольшим круглым столиком у окна. По пути она стиснула юноше запястье и предупредила:

— Докторша наша. Можешь говорить свободно... Нас интересует, как вас схватили и в чем обвиняют.

Докторша, взглянув на Васю сквозь пенсне, задала обычный вопрос:

— На что жалуетесь?

Тетя Феня в это время громко заговорила с другим заключенным. «Их голоса заглушают мой, можно отвечать без опасений», — сообразил юноша.

— Жалуюсь на Мокруху, — сказал он и, понизив голос, добавил: — Шпик, в сговоре с церковным сторожем и начальником милиции у Сенного рынка, подстроил наш арест. Бывает, по ночам не сплю, кашляю… В протоколе обвиняют в нападении на офицеров, ограблении церкви и убийстве. Но мы его не подписывали. Часто кружится голова... Найдите свидетелей. Там был Демин брат, моряк с бородой и еще какие-то авроровцы.