Они учились в Ленинграде
Шрифт:
Наконец получила письмо от сына. В конверте маленькая любительская фотография: Борис в тулупе, шапке-ушанке, на лыжах. На заднем фоне траншея, и выглядывает чья-то голова. Вокруг белый снег и серые суровые скалы. Мне кажется, что Борис вырос, стал шире в плечах.
Письмо, как всегда, коротенькое:
«Милая мама, посылаю тебе пятьсот рублей. Это деньги на подарок ко дню твоего рождения. Очень прошу тебя — не трать их на что-либо «полезное», а купи себе какую-нибудь красивую вещь, которые ты так любишь».
Значит, они там не знают, как мы живем. Как это хорошо!
Карточку я повесила над кроватью. Она помогает мне представить ту обстановку, в которой живет Борис.
Нам жить еще очень тяжело и всё-таки легче, чем в декабре и январе. Продовольственные карточки отовариваются почти целиком, и нормы стали выше.
Очень трудно добывать воду. Морозы больше тридцати градусов, и в домах вода замерзла. Но в школе отогрели трубы, и я ношу в школу, кроме бидончика для супа, еще кувшин для воды.
Иду утром в школу. У подъезда, со стороны собора, два трупа: ослабели люди, упали и замерзли…
Мороз сегодня очень силен. Исаакий стоит весь белый на фоне чуть алеющего неба.
Дежурю в школе. Стук в дверь. Входит ученик Дима Родин.
— Можно здесь посидеть? Я совсем застыл.
— Можно, придвиньтесь к огню и снимите обувь: так скорее согреете ноги. Но почему вы в этот час в школе?
— Дома тяжело, никого нет.
Лицо худое, заостренные черты и темные тени. Мы молчим, и вдруг он спрашивает:
— Скажите, какие признаки дистрофии?
Мне ясно: он думает о своей смерти. Стараюсь дать его мыслям другое направление, но это очень трудно. Он просидел со мной до 9 часов вечера.
Аня сидит в классе с каким-то просветленным лицом.
— Аня, ты сегодня какая-то совсем другая, — говорю ей в конце урока, закрывая журнал.
Девочки смеются:
— У нее в жизни необыкновенное событие.
— Я побывала под душем, — говорит Аня. — Один знакомый дал мне талончик… До чего хорошо!
— И я был в заводской бане, — радостно сообщает Игорь.
Только нам понятна эта радость.
Ведь бани прекратили работу с конца декабря, и приходилось мыться в холодных комнатах, скупо расходуя воду. Мы только мечтали об обилии воды и тепла.
Уроки длятся вместо тридцати уже сорок минут.
— Еще пять минуток — и всё будет по-старому в школе, — острят мальчики.
Каждый день кто-нибудь говорит: — А у нас стало работать радио! Заговорило и у меня радио.
Мы постоянно чувствуем заботу о нас…
Вот и в приказе к 24-й годовщине Красной Армии говорится о разгроме фашистов под Тихвином, что очень облегчило наше положение.
А дальше сказано:
«Недалек тот день, когда Красная Армия своим могучим ударом отбросит озверелых врагов от Ленинграда, очистит от них города и села Белоруссии и Украины, Литвы и Латвии, Эстонии и Карелии, освободит советский Крым, и на всей Советской земле снова будут победно реять красные знамена».
Ученики Лидии Михайловны постоянно ходят в почтамт разбирать письма.
Я не хочу отставать от нее, и сегодня мои двенадцать «зимняков» начнут разбирать письма в конторах своих домов.
Письмоносцы давно уже не ходят по квартирам: у них нет сил подниматься по лестницам. Всю корреспонденцию они сдают в домовые конторы.
Разобрав письма, школьники разнесут их по квартирам.
Сегодня в школе продолжительно и резко зазвучал электрический звонок.
— Звонок! Звонок! До чего хорошо! — кричали дети.
Учителя радостно улыбались, школьная жизнь входила в свою колею.
В городе необычайно тихо. Трамваи и троллейбусы не ходят. Изредка проедет военная машина, и опять тишина.
Но я не люблю этой тишины: в ней что-то страшное. Такое ощущение, точно где-то вблизи притаился страшный зверь, который готов сделать прыжок. А ведь действительно зверь залег у самого города!
Сегодня под вечер тишину нарушил артиллерийский выстрел. Снаряд упал на мосту через Мойку. Четверо прохожих было убито.
На снегу лежало четыре портфеля: люди, очевидно, шли с работы.
Вечером совсем неожиданно пришла Муся. Я ее не видала с весны 1941 года. Она сильно похудела, вытянулась.
— Вы знаете, почему я пришла? Хотелось с вами проститься. Наш Медицинский институт эвакуируется. И еще мне очень хочется, чтобы вы посмотрели мой матрикул.
Муся вынимает серенькую книжку. Смотрю: зачеты сданы, все экзамены оценены отметкой «отлично».
— Помните наш разговор в школе? Вы во мне тогда сомневались. Теперь вы видите: я была права.
Заведующий партийным кабинетом выполнил свое обещание. Он пришел в школу и провел беседу с учащимися о Международном женском дне.
Говорил он о героизме матерей, которые сумели в эту тяжелую зиму сберечь детей, о тех женщинах, которые, проводив мужей и отцов на фронт, стали у станков.
Беседа помогла ребятам увидеть героизм в том, что казалось обычным.
— А среди вас есть героини? — спросил он. Директор школы назвал имена наиболее стойких учительниц и учениц.
— Ну вот, видите, — и вы на посту!
После этой беседы Лидия Михайловна прочла два стихотворения.
Высокая, совсем седая, с очень похудевшим строгим лицом, она читала мужественные строки:
Не плакать по верному другу,Не плакать по милому сыну,Не плакать по кровному братуВелит нам немолкнущий бой.Она, потерявшая в эту зиму мужа и сына и вернувшаяся к работе, как только позволили силы, имела право сказать:
И если чем-нибудь могу гордиться,То, как и все друзья мои вокруг,Горжусь, что до сих пор могу трудиться,Не складывая ослабевших рук.