Чтение онлайн

— Нет, для этого я собираюсь применить свои мозги.

Мадам Тейяр на собственной машине уехала в казармы Бессьер на севере Кагора. Маклеод с префектом, попыхивавшим послеобеденной сигарой, шли по мосту Кабессю. Яркое южное солнце заливало крыши, старую городскую стену и Башню повешенных — здесь когда-то для острастки вешали приговоренных.

— Конечно, всем нам кажется, что с Гейяром случилось нечто ужасное, — начал префект. — Но ведь люди бывают не готовы к правде. Каким-то образом все всегда оказывается хуже, чем предполагалось.

— Вы его знали?

— Да, но плохо. Мы вместе учились в Национальной школе управления. На потоке было человек тридцать, но Жак Гейяр был известен всем. Кое-кто его недолюбливал — Гейяр был слишком занят собой, но с ним, ей-богу, веселее жилось. Он скрашивал наше унылое академическое существование.

По иронии судьбы последний год жизни ему пришлось там преподавать.

— Ничего себе перевод с понижением — от советника премьер-министра страны до преподавателя!

— Не совсем так. Строго говоря, Гейяр не был преподавателем. В школе управления профессиональных учителей вообще нет, разве что по физкультуре. Талантливые студенты учатся у лучших умов страны: верхушки функционеров, руководителей отраслей, бывших министров — по настойчивой просьбе правительства они выкраивают время в своем напряженном графике и передают опыт молодежи. Бернард Шоу сказал: «Те, кто может, делают, а кто не может, учат», — а де Голль считал — те, кому что-то удается лучше других, должны готовить смену, и создал Национальную школу управления. — Они свернули на узкую улочку Маршала Фоша и направились к муниципалитету и префектуре. — Так что, строго говоря, это не было понижением, скорее, перестановкой с целью убрать знаменитость подальше от премьер-министра. Чтобы не отвлекал на себя внимание.

Они обменялись рукопожатием. Префект Верн толкнул тяжелую створку кованых ворот, пересек мощеный двор и исчез за дверью собственной административной империи. Энцо направился на соборную площадь. Субботняя торговля уже закончилась, и по брусчатке медленно ехал грузовик с большими вертящимися щетками, наводя чистоту. Дойдя до кирпичных арок крытого рынка со стороны площади Жан-Жака Шапу, Энцо вошел внутрь через задний вход и, сунув руки в карманы, не торопясь побрел вдоль торгового ряда, мимо рыбного отдела, где на крошеном льду разевали рты живые рыбы, винной лавки «Погребок», где разрешалось налить вина из огромных стальных цистерн в собственную емкость; charcuterie [26] мсье Шевалина, где Энцо иногда покупал готовые plats Asiatique. [27] Виноторговец приветственно помахал ему и прокричал «Salut!», мясник заманивал только что привезенным нежнейшим тонким филе. Маклеод ничего не покупал, наслаждаясь возвращением домой, где все привычно и знакомо — разительный контраст с враждебной анонимностью Парижа.

Хорошее настроение продлилось ровно до той минуты, как он вошел к себе в квартиру и в темном коридоре споткнулся обо что-то твердое, ребристое, заработав большой синяк на голени. Догадавшись, что это металлодетектор Бертрана, Маклеод в сердцах помянул черта.

Детектор лежал здесь еще до поездки в Париж, неожиданно появившись однажды вечером, когда Энцо спускался в кафе «Форум» выпить чашку кофе. На лестнице он столкнулся с Бертраном, обнимавшим мускулистыми руками длинношеий агрегат с дискообразной головой.

Энцо никогда не скрывал неприязни к дружку Софи с торчащими, наполовину обесцвеченными прядями и кретинскими железяками в бровях, носу и губе.

— Что за…

— Привет, папа! — Из-за плеча Бертрана показалось улыбающееся личико Софи. Энцо моментально забыл о нахлынувшем раздражении. Всякий раз, когда дочь появлялась перед ним неожиданно, он словно воочию видел ее мать — те же яркие карие глаза, лицо сказочной феи, длинные иссиня-черные волосы, — и тут же с нежностью и болью вспоминал Паскаль. Единственный штрих с поразительной точностью передался Софи от него — белая прядь у левого виска, правда, не столь яркая. — Ничего, если мы на пару дней оставим это в коридоре? У мамы Бертрана нет места, а в спортзале не разрешает служба безопасности.

Несмотря на антипатию к Бертрану, Энцо не мог рассердиться на дочь всерьез и надолго.

— Что это за ерундовина? — спросил он наконец.

— Металлодетектор. Бертран задешево купил на барахолке. Теперь даже у детей такие — обзавелись, когда на берегу выше моста Луи-Филиппа стали находить старые римские монеты. Они стоят целое состояние…

— Это ненадолго, мсье Маклеод, — пообещал Бертран. — Пока я не расчищу место у матери на чердаке.

Но, как свидетельствовала ноющая голень, детектор прочно обосновался у них в коридоре. Энцо взглянул на часы. Был уже день, но дверь в спальню Софи плотно закрыта. Дети не боятся проспать всю жизнь; это прожившим больше, чем осталось, подобная роскошь кажется преступной расточительностью: так вся юность пролетит, не успеешь и глазом моргнуть. Как писал Омар Хайям:

Энцо невольно вспомнился Жак Гейяр, обладавший благочестием и мудростью; ни время, ни люди не смыли его кровь, пролитую на ступеньках алтаря Сент-Этьен-дю-Монт. Энцо был твердо настроен найти убийцу. Он толкнул дверь в гостиную — посмотреть, закончили ли рабочие ремонт.

В s`ejour царил настоящий хаос. Мастера сняли со стены книжные полки и как попало свалили сотни книг на столы, стулья и большую часть пола. На их место водворилась огромная белая доска два на три метра. Полюбовавшись ею, Энцо начал расчищать себе путь к столу, чтобы поставить компьютер.

В дверь квартиры постучали, и девичий голосок позвал:

— Мсье Маклеод!

— Проходите, я дома.

Молодая девушка, ровесница Софи, появилась на пороге. Увидев ее, Энцо сразу вспомнил, кто она и зачем пришла, и мысленно проклял свою забывчивость. Невысокая девушка не была дурнушкой, но двигалась довольно неуклюже. Ее широкий таз в Шотландии назвали бы хорошими бедрами для будущей роженицы. Джинсы тесно облегали полные ягодицы, а футболку с V-образным вырезом натягивали упругие груди, которые один из преподавателей, коллега Энцо, сладострастно назвал однажды дыньками канталупами. От них трудно было отвести глаз, и Энцо, к своему стыду, спохватился, что посмотрел не раз и не два. Вошедшая, хорошенькая круглощекая брюнетка с длинными волнистыми волосами, стянутыми в конский хвост, пролепетала, пунцовая от смущения:

— Извините, мсье Маклеод, я не помешала?

— Николь! — Энцо поднял ладони в жесте раскаяния. — Прошу прощения, я совершенно забыл. Понимаешь, тут такие дела… ну… — Он оставил попытки что-нибудь объяснить. — Просто из головы вон.

— Я знаю, я была в больнице. Там сказали: «Мы не в курсе».

— Они действительно не предупреждены. Я не успел побеседовать с доктором Коком.

— Сказали, я опоздала, в больницу уже набрали студентов на лето.

— Черт, — буркнул Энцо.

— Я очень рассчитывала на летнюю практику. Ну, в смысле денег… — Она уставилась в пол, слишком смущенная, чтобы встретиться с ним взглядом. — Извините, я не знала, что делать и куда еще идти.

— Господи, Николь, прости меня! — Он хотел обнять ее и заверить, что все будет хорошо, но не знал, насколько близко можно прижать обладательницу такой роскошной груди. Да и надежда на благоприятный исход была эфемерной: число вакансий для студентов ограничено и сейчас все уже заполнены. Он здорово подвел Николь. Движимый раскаянием, неожиданно для себя Энцо предположил: — Слушай, хочешь, приходи сюда и работай на меня!

Выпалив это, Маклеод сразу пожалел о сказанном. Как он собирается ей платить? Если он выиграет пари и получит по тысяче евро от префекта и начальницы полиции, тогда не поскупится, а вот если нет… Ладно, об этом будем думать позже.

Николь изумленно подняла глаза. Сквозь смущение на ее лице медленно проступило удовольствие.

— Работать на вас?

— У меня есть на лето один проект. Нужна помощница, умная и на ты с компьютером и Интернетом.

— Я подхожу, — живо откликнулась она.