Чтение онлайн

— Вы это серьезно?

— Какие еще шутки?!

— Но это же нечестно! Как же… — Айдамир не мог от стыда смотреть в глаза старику, но и не говорить не мог. — Это же воровство!

— Замолчи, мал еще учить!

— Простите, — Айдамир поднялся, — меня ребята ждут…

Нужно, нужно было Айдамиру посмотреть в глаза старику…

Но он быстро уходил от дома, пораженный тем, что этот старик, столько переживший, нечист на руку! И его хотел впутать! Ничего себе — узнать хотел, что он за человек, Айдамир! И как сказал-то, когда условия свои ставил, — в деле увидеть! Хороши же родственнички у нее…

Что же он скажет дома отцу, матери, как встретится с Сашей…

Не разминуться ведь им…

Спустя несколько дней старик поведал всей бригаде правду — как этот парень оказался здесь, зачем, кто он.

— А как вы думаете? Нежданно-негаданно являются издалека люди и говорят — наш сын любит вашу дочь… Вот тебе и раз, впервые парня видят в семье, никто не знает, кто он и что он… Родные у него, я должен сказать, хорошие люди. Но бывает же, что сын вырастает шалопаем. Вот я и решил приглядеться.

— И долго он у нас будет?

— Теперь нет. Экзамен он выдержал…

— Я же говорю, парень что надо… Значит, быть свадьбе?

— Да.

— И где будет свадьба, Педер Петрович?

— Как где? У нас, здесь, и там, в Дагестане! Ни разу не был на юге. Хоть попляшу на свадьбе племянницы. А там — будь что будет. Одобряете парня — спасибо.

— Поздравляем!

Доволен был старик, и не боялся он теперь разговора с Айдамиром, знал: поймет парень все. Невелика перед ним его вина…

И в Дагестан из Чувашии полетела телеграмма с одним словом — «Да» и с подписью — «Калган». Отцу же Саши, уехавшему на службу, предстояло лишь узнать о дне свадьбы.

Айдамир, однако, долго не мог простить старика.

— Ты, сынок, прости, — и раз, и другой обращался к нему старик. — Просто я хотел понаблюдать за тобой, узнать, что ты за человек. Вижу, ты сердишься.

— Зачем же так?!

— Прости… Телеграмму мою уже получил, наверное, твой отец.

— Спасибо. — Айдамир помедлил, поднял голову: — Забудем все остальное.

— Вот и хорошо. Но у меня есть еще одно условие…

— Опять что-нибудь такое?.. — Айдамир покрутил пальцами над головой.

— Нет-нет. Это уже со свадьбой связанное… Ханкарма будет звенеть, бубен наш…

И вот настали дни свадьбы. В Чувашии чествовали жениха из Дагестана, а в горном ауле — невесту из Чувашии, и снова в разные стороны летели поздравления с пожеланиями родить двенадцать детей — шестерых сыновей и шестерых дочерей.

Но старик Калган и на этом не успокоился. Это он предложил совместную с женихом и невестой свадьбу сыграть не в Дагестане, не в Чувашии, а в Москве. И с этим предложением кто мог не согласиться?

Свадьбу играли в Москве.

Долгое было застолье, и вел его лучший тамада. Без устали играл оркестр, но и радостно гремел бубен на этой свадьбе и тонко, со сладостной болью вела мелодию зурна…

Браслет с оранжевым сердоликом мать Айдамира сняла со своей руки и надела на запястье невестки…

И сельчане, вспоминая теперь о чем-то радостном, говорят, что было это накануне, или чуть позже, или в тот день, когда они Османа и Хасбулата с невестой провожали на свадьбу в Москву.

Было это или не было, почтенные, — вопрос не стоит, потому что и поныне красуется высокий мост через Хала-Херк там, где сходятся две отвесные скалы над глубокой пропастью, где в теснине, как прикованный цепями бешеный буйвол, неистово бьется и пенится поток; потому что и поныне радует глаз родник под семью арками, увенчанный луковицеобразным куполом в местности Апраку, что в Сирагинских горах; потому что стоит великолепное резное надгробье в рост человека на перекрестке аула Уркух, — свидетели того, о чем мы хотим поведать вам, почтенные. А над вопросом, почему богатые бывают очень богатыми, а бедные — очень бедными, стоит призадуматься, тем более случай, о котором мы хотим поведать, имел место не десять-двадцать лет тому назад, а в конце прошлого века, когда пел на оживленных привалах свои горькие песни наш славный Цандалай:

И в этом самом месте, говорят, от горячих слез у Цандалая рвались струны и в отчаянной тоске были слышны звуки лопнувших струн: «Ци-и-ив, ци-и-ив!»

Насколько богател Мучар-Хамза из Тришарки, настолько беднели обитатели пятнадцати-шестнадцати хуторов, что окружали в свое время этот аул. И прежде чем произнести имя его, приговаривали: упаси нас, господи, от глаза его.

Завистлив и тщеславен был Мучар-Хамза. От восхода и до захода солнца считали люди овец в его отарах, три горных склона заполняли табуны его лошадей, семьсот шестьдесят три ореховых дерева принадлежали ему со всеми полями и лесными опушками, не считая трех мельниц на реке Хала-Херк. И этот человек, имеющий столько добра, облизывая губы, глядел своими маленькими зелеными, как у ящерицы, глазами на большом круглом, как поднос, лице на индюшку соседа Искандера и не успокаивался до тех пор, пока не вынуждал его зарезать эту индюшку.

Во всей округе один он имел расписной заграничный фаэтон с кожаным тентом, на котором выезжал в Дербент или на берег моря. Люди четырнадцати хуторов работали на него. Жил себе Мучар-Хамза, как говорили горцы, намазывая мед на сметану, и женат он был на красавице из Гулебки по имени Сельбы-ханум. Что значит госпожа Сельбы. И родила она для своего мужа трех дочерей, очень похожих лицом на отца, а умом на мать. А как хотелось бы, чтобы было наоборот, — но у природы свои законы, свои причуды и, по-моему, природа редко ошибается. Но при всем этом был ли счастлив Мучар-Хамза? Многие задавали себе этот вопрос и многие отвечали: «Еще бы, конечно, что ему еще не хватает для полного счастья? Все у него есть!» И тем самым многие ошибались, потому что счастье-то, оказывается, не зависит от добра в сундуке, счастье — понятие, определенное душевным расположением.

Только конюх Мухтар да телохранитель его Зулькарнай, может быть, догадывались о тревогах и беспокойстве своего хозяина, догадывались, почему у хозяина сон неспокойный. Потому, что он им однажды открылся: «Разве не обо мне, а об этом нищем сброде должна храниться память на этой земле?» Нет, Мучар-Хамза не боялся ни конокрадов и ни абреков, которыми кишмя кишели в то время лесные дороги. Он также был равнодушен и к песням певцов, в которых отвлеченно рисовались человеческие пороки вроде скупости, жестокости, подлости, двуличия… Слушая подобных «смелых» певцов, Мучар-Хамза с удовольствием хлопал в ладоши и, довольный, кивал головой… приговаривая: «Правильно, очень правильно, честное слово, я немало встречал в жизни таких». И даже вознаграждал хорошо он таких певцов, а те уходили, пряча в собственной душе довольство своей кажущейся смелостью: мол, ведь это я о нем самом спел, а не о ком-то другом, ха-ха-ха, а он, видите ли, множество встречал подобных им!