Чтение онлайн

— Пусть…

— Бесстыжий какой…

Съел я две уже остывшие картошки, величиной с грецкий орех, и выхожу из больницы. Поодаль, на зеленой лужайке резвились дети. У крыльца больницы, словно опьянев от теплых солнечных лучей, воробьи затеяли свои шумные игры, запела на опушке красноголовая синичка, звонкий у нее голосок. «Гу-на, ва-чи-чив!» А воробьи, — ох, какие они драчуны… чуть не заклевали своего собрата, еле спасся бесхвостый комочек… и с трудом взлетел на крышу. Услышав скрип двери, дети обернулись и подбежали ко мне.

— Папа, а где мама? Мы ее ищем.

— Мама отдыхает, она устала, тихо…

— Она нам обещала сварить свежей картошки.

— Она и сварила.

— А где?

— Я сейчас вынесу, вы только идите подальше — вон к тому дереву, и не шумите, хорошо?

— Хорошо, папа, мы не будем мешать маме.

Я вынес им картошку в тарелке, и они с тарелкой этой убежали к лесочку.

Я доволен своими детьми, хорошие они, внимательные, ласковые. Только вот маму не всегда слушаются. Да и тому одна причина — ее чрезмерная доброта. А меня понимают, во мне видят своего защитника и заступника. Фарида, старшая дочь, ей уже двенадцать, перешла в шестой класс, худая, стройненькая — вылитая мама. Десятилетний Ражаб пойдет в четвертый. Он очень похож на меня. Немного избалован, как все сыновья. Моя полненькая Зейнаб пойдет во второй класс, она очень большая чистюля, любит шить и ковыряться в маминых вещах. Мана пойдет в школу в этом году, а Хасанчик, самый младший, носящий имя моего отца, — ему еще только шесть, ни на маму, ни на меня не похож, возможно, в нем еще не проявились так называемые наследственные гены-задатки. Какими они вырастут, кем они будут? Конечно же, настоящими людьми, добрыми и простодушными, полезными обществу.

Мои мысли о детях перебил тихий стук в дверь. Я вышел, — это была медсестра, пришедшая, чтобы перевязать мне голову. Увидев спящую жену, улыбнулась. Я попытался объяснить:

— Понимаете, сестра, она заснула…

— Конечно, столько хлопот, еще и студентам она обеды готовит. Не бережете вы ее…

— Ей это интересно, необычно… Пусть помогает. Знаете, сестра, людям надоедает однообразная жизнь, это их угнетает, делает косными, замкнутыми. Каждый ищет новые общения, и это положительно сказывается на человеке. Я стал не узнавать свою жену, она во всех отношениях стала лучше. Моя мать сорок лет работала медсестрой. Сорок лет она помогала людям, была живая, непоседливая, а вот как ушла на пенсию — на моих глазах стала болеть, чахнуть. И однажды, когда я ее, больную, спросил, что бы она хотела, она сказала: «Больным помочь, посидеть с больными в палате…» Тогда мне странными показались ее слова, а теперь стал их понимать. Человеку нужны люди, а людям нужен человек. Кроме семьи, мужа и детей, родственников еще очень нужны люди, общение…

— Да, и я не представляю свою жизнь без людей…

— Вот видите. Вы, оказывается, похожи на мою мать, и у вас такие же ласковые руки. Спасибо вам.

— Я очень рада, если чем, смогла помочь. Вы уже можете выходить на улицу, все заживает…

— Спасибо. Я сейчас переоденусь и пойду на стройку, разрешите?

— Вам нельзя делать резких движений, — забеспокоилась сестра.

— Я осторожно, тихо пройдусь.

И я зашагал неторопливо в сторону нашей стройки, где не был я уже много дней, и как-то очутился на поляне. Здесь какие-то злоумышленники за ночь выкорчевали большое, всем знакомое грушевое дерево и землю так выровняли, что, казалось, здесь вообще никогда не было дерева. «Все-таки не сумел раскрыть это дело», — подумал я о нашем полковнике и выбрался на шоссе. По дороге меня обогнала машина директора нашего совхоза. Заметив меня, из машины выбрался Ражбадин, наш участковый Абдурахман и еще какой-то гость. Директор, который показался мне не в лучшем расположении духа, начал разговор даже не здороваясь.

— Что же это ты, родственник, наделал? — со скрытой иронией проговорил он, обращаясь ко мне.

— А что? Ты имеешь в виду, что я из больницы выбрался, — недоуменно гляжу я на него, — так мне сестра разрешила.

— Я не об этом, Мубарак. Гм, да, от кого угодно я ждал, но не от тебя…

— Ты о чем?

— Как ты посмел?

— Хватит загадки мне загадывать, директор, говори, в чем дело? — мне стало не по себе, что он разыгрывает меня, как мальчишку.

— На меня жалобу успел накатать!

— Что? — удивлению моему не было предела.

— Хочешь сказать, не писал?

— Не писал, не пишу и не собираюсь писать. Что мне, больше делать нечего? — возмутился я. — Зря, Ражбадин, напраслину на меня гонишь.

— Не писал? — Угрюмое и сосредоточенное лицо его как-то вдруг подобрело, и я подумал сразу: «Конечно, разыгрывает меня». Но когда он порылся в папке с бумагами, мурашки у меня по коже побежали и вкрались тревожные мысли: «Значит, от моего имени кто-то сочинил, а может быть, это уже начались козни Исабека». — А это что? — Директор сует мне под нос бумажку. Я на миг онемел, беру, читаю; почерк мой и заявление мое. Но когда узнал, что это за бумага, от души отлегло.

— Вот напугал, дьявол, — смеюсь я.

— А чего ты смеешься, родственник?

— Да ведь я написал о том дереве, которое за ночь злоумышленники выкорчевали и выровняли землю так, что никаких следов. И вообще я все это написал по просьбе Абдурахмана, — гляжу я на нашего участкового… Он тоже был не в лучшем настроении, и я решил: что-то, видно, случилось…

— Из-за этой твоей бумажки, — сказал директор, — меня на двадцать пять рублей оштрафовали.

— Не может быть, — хохочу я.

— Гу-гу-гу, — передразнил меня директор, — тоже мне родственник.

— Так этим злоумышленником оказался ты? — не могу я сдержать смеха и гляжу на участкового, который улыбается и утвердительно кивает мне головой.

— Черти вы полосатые! — обхватывает Ражбадин меня и участкового обеими руками. — Я приказал аккуратно с корнями вырыть и пересадить это дерево на другое место, а рабочие, чтоб им икнулось, выкорчевали и на дрова пустили, — мол, старое было дерево. А я что, под суд, что ли?

— Раскрыл-таки наш участковый, ай да молодец Абдурахман. А почему так мало? — говорю я.

— Что мало? — хохочет директор. — Сукины дети. Двадцать пять рублей мало? Смотри, смотри, Мубарак, на нашего полковника, сияет он, довольный тем, что в директоре родного совхоза нашел злоумышленника.

— Его же чуть не сняли за безделье.

— Вот и постарался.

— А что ты там собираешься строить, директор, на том месте, где это дерево стояло?

— Еще один образцовый дом, не пятикомнатный, как тот, а четырех. Садись, Мубарак, подвезу!

— Спасибо, я пройдусь!

Заметив меня, ребята стали подходить и поздравлять с выздоровлением.

— Здравствуйте, дядя Мубарак, как ваше здоровье? — после того случая почему-то для всех молодых я стал дядей, этим они будто высказывали мне особое уважение и расположение. Что поделаешь, скоро мне на самом деле стукнет сорок.

— Мы рады видеть вас в добром здравии.

— Идите к нам.

Все мне были хорошо знакомы, и они будто давно — не один год, знали меня. Все сочувствовали. И представьте себе, почтенные мои, они на мои раны лили бальзам. Мне от их участия было приятно, доставляло огромное удовольствие, что я не лишний среди них, что этим людям я свой человек, член их коллектива. Равнодушных не было. Прораб Труд-Хажи долго пожимал мою руку и сказал:

— Слава богу, а то осточертел мне этот бригадир их, или, как его, командир, когда я его поставил на твое место. «Мне что, делать нечего, найдите человека!» — кричал…

— Я с ним виделся. Завтра сменю.

— Вот и хорошо. Сейчас дела пойдут лучше, и идут уже… — немного похвастался Труд-Хажи, потому что стал исполняющим обязанности начальника стройучастка. А может быть, и останется, тем более, главные работы на стройке выполнены. Все блоки готовы, осталось поставить вентиляцию и некоторые внутренние перегородки и забетонировать пол. Оконные, дверные рамы вставлены, застеклены, а оборудование — потом; это особое дело, инженерное.