Опасная тропа
Шрифт:
«Здравствуй, Нури!
Все у нас хорошо, ты не беспокойся. Был в городе грипп, какой-то азиатский, он нас уже миновал. Мурадик ходит в школу, учительница хвалила его. Он старается, особенно после того, как ты с ним поговорил как мужчина с мужчиной. А дочка, видно, простудилась, несколько дней кашляла, капризничала, но сейчас ей лучше. Ты спрашиваешь, что купить. Нам ничего не надо, поскорее только возвращайся домой. Тебе было письмо из издательства, они пишут, что перенесли твою книгу на следующий год. Это уже в который раз… Мне кажется, тебе там кто-то мешает, только ты не огорчайся.
В газете были напечатаны твои новые стихи. Скажу откровенно, мне они не совеем понравились. В них человек какой-то отрешенный, какой-то потерянный и одинокий. Прости за дерзость, но эти стихи вызвали у меня неприятное ощущение. Знаю, ты легко раним, но мне хотелось быть искренней. Их не сравнить со стихами, что были в «Комсомолке», там боль поэта, высокая поэзия любви.
Да, еще чуть не забыла. Какой-то молодой композитор написал на них песню, ее передавали по радио, потом я слышала, как девушки пели ее прямо на улице.
Когда тебя нет, Нури, к нам почти никто не приходит, да и кому захочется в нашей конуре сидеть? Когда же наконец мы получим квартиру, когда это будет?..
На улице встретила Муталиба, он спросил о тебе, потом сказал, что говорил в горисполкоме о нашей квартире… Спасибо ему за доброе слово, на душе стало легче.
Прости, если я была несправедлива к тебе, прости, если в том моя вина. Чувствую: между нами что-то происходит, даже письмо теперь не получается таким теплым и нежным, как раньше, слова самые нужные, самые-самые… потеряли вдруг свое значение. Что случилось с нами, что происходит, дорогой, хоть бы ты объяснил. Может быть, житейская суета нас заела? Может быть, дело во мне, так ты скажи, научи… Все пойму, только скажи по-хорошему, как раньше, я все сделаю для тебя. Я ведь люблю тебя, дорогой мой муж. Не дай потухнуть пламени в очаге. Ты же глава семьи, ты бог и царь, в твое отсутствие Мурадик садится на твое место и заявляет: «Когда папы нет, я здесь голова». Он весь в тебя. Дети каждый вечер спрашивают, когда же приедет папа? И я жду тебя, Нури. Смотри не болей, без шляпы в жару не ходи. Купи себе хороший костюм, туфли, галстук нарядный не забудь, ведь тебе приходится часто выступать. Нам ничего не надо. Вот и все, Нури, мы живы-здоровы, того и тебе желаем, не тревожься, деньги у нас пока есть. Да и отец мой приезжал на днях, привез много сушеного мяса, два мешка картошки, лук. Все у нас есть. Спасибо тебе, что не забыл про день рождения Заирочки, спасибо за подарок ей! А про мой день рождения ты забыл. Я шучу, не упрекаю тебя, нет, я просто так, вдруг сама только что вспомнила. Прости меня».
ПИСЬМО ШЕСТОЕ
Обычный конверт с букетом сирени слева, на нем почтовый знак «Авиа».
Обратного адреса на конверте нет, да и почтовых отметок на нем не видно. Письмо на четырех тетрадных листках, на последней странице — контуры девичьей ладони с длинными пальцами.
«Здравствуй, любимый Нури, здравствуй, дорогой мой человек. Из Бухары я получила от тебя письмо, такое доброе, такое милое, спасибо тебе, тысячу раз спасибо! Как я рада, что ты у меня есть. Читала письмо, и мне было так светло. Но как рассказать об этом? Я очень и очень люблю тебя, моего дорогого, моего ласкового и внимательного Нури. Люблю, люблю. Если бы ты знал, как я боялась, что ты забудешь обо мне, боялась, страшилась, трепетала, хотя другой голос подсказывал: «Ты верь ему, он любит тебя…». Ты дорогой и единственный, самый близкий для меня человек, я плачу от радости, от переполненности чувств к тебе, эти слезы любви падают на мои страницы, пусть и они тебе расскажут обо мне, родной, любимый мой. Девушки, глядя на меня, тоже расчувствовались, хотя и не знают настоящей причины моих слез. Безусловно, они догадываются, что я в кого-то влюблена, и завидуют мне, завидуют, потому что каждая из них мечтает о большой любви… Я переживала, думала: ты не напишешь мне больше. Спасибо, родной, спасибо тебе, Нури, ты не обманул мое доверие к тебе. Ты, наверное, и не подозреваешь, что ты для меня сделал. Любимый мой, после твоего письма на меня вновь нахлынули все те удивительные радостные мгновения счастья, что пережили мы с тобой. Ласковый и нежный мой, как я буду рада, если хоть десятая доля того, что ты пишешь в письме, окажется правдой. Люблю тебя, моя мечта, моя надежда, люблю, дорогой ты мой человек, и не измерить ничем моей любви, она бездонно глубока.
Твое письмо меня так обрадовало, ведь здесь, в этом неустроенном во многом совхозе, особенно не хватает тебя. Правда, перед тобой я могу похвастаться: меня здесь избрали бригадиром. Забот у меня много, но они не мешают мне любить тебя и мечтать о нашей встрече. Если бы ты увидел меня сейчас! Руки огрубели, лицо загорело, я боюсь, что ты меня разлюбишь, Нури! Только не это, мой любимый, мой дорогой! Одна подружка мне сказала: «Я тебе, Цуэри, завидую!». «Почему?». «Потому что ты так можешь любить».
Я удивляюсь: разве другие иначе любят, разве можно иначе? Подруги у меня хорошие, они городские. О городе, я скажу, у меня меняется представление. Оказывается, и хорошего, светлого много в городе.
Жду не дождусь тебя. Знаешь, мы еще месяц будем здесь. Ты приедешь, и мы с тобой пойдем на тот дикий берег, где я нашла кошелек с лотерейным билетом, на который выиграла потом швейную машину. Помнишь, там к берегу подступает лесочек и зеленая трава, где мы были одни. Я тогда не хотела купаться и загорать, а ты настоял, чтобы я вошла в воду. Там я впервые купалась в море. Какой ты у меня хороший! Потом мы лежали на золотистом песке в тени молодых говорливых тополей. Сквозь листья тополей мы видели в небе застывшие белые облака, такие причудливые, что в них мы угадывали очертания и диких зверей, и добрых ангелов, и белокаменных дворцов… Ой, ужас, если бы я в тот миг узнала об этом, я умерла бы от страха: помнишь, коснувшись твоей руки леденящим холодом, скользнула змея, и ты только на следующий день рассказал мне об этом? Какая я счастливая! Это потому, что ты у меня есть, такой хороший и я люблю заглядывать в твои глаза, в них я вижу море твоих чувств. С тобой мне открывается новый мир. Сколько жизни, сколько страсти, сколько непостижимого во всем этом! Я люблю тебя, очень люблю.
Твоя Цуэри, твоя девочка шилагинская».
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Конверт с рисунком уникальной арочной плотины в горах на реке Сулак. Письмо адресовано в аул Шилаги, Адзиеву Абу-Муслиму. Обратный адрес: Махачкала, улица Батырая, от Хасриева Али-Хаджи.
«Здравствуй, брат мой Абу-Муслим! Пишет тебе Али-Хаджи с пожеланиями доброго здоровья! Хотя какое у нас с тобой может быть здоровье, если раны войны до сих пор горят в нас. Ты уж прости меня, что не проведал тебя в больнице. Представляешь, и я в это же самое время лежал дома с кислородной подушкой… На фронте умереть не боялся, а теперь совсем не хочется умирать. Оказалось, не воспаление легких, как предполагал участковый врач; просто в легких «заговорил» старый осколок… Жена моя — славная женщина, хотя горцу не полагается хвалить свою жену, отвезла меня в Москву. Там и удалили еще одну злую памятку войны… Моей Уме достается со мной, но что поделаешь.
Недавно стала она меня укорять:
— Что ты за мужчина, у тебя нет никакой воли, говоришь, что бросишь курить, а куришь!
Сгоряча я ответил:
— Это последняя сигарета. Можешь все сигареты и даже пепельницы выбросить в мусорный ящик.
Если бы ты видел, как обрадовалась моя Ума-Ханум!
— Наконец-то! И так уж все комнаты, все ковры, вся мебель пропахли табаком.
А я, признаться, краем глаза поглядывал: куда она все понесет. Если б сказала: «Зачем выбрасывать, лучше докури!» — я б, наверное, выбросил. Но уж больно она обрадовалась. У меня даже слезы навернулись на глаза: легко ли, всю жизнь курил!
Лег спать, а заснуть не могу… В полночь встал, вышел во двор, порылся в мусорном ящике, достал из мятой пачки сигарету и с таким блаженством затянулся, ну, будто вновь женился! А моя Ума тут как тут.
— Так и знала! — говорит она. — Совести у тебя нет. Как маленький! И когда только ты станешь человеком…
Да, Ума-Ханум права. Когда мне шел тридцатый год, я услышал мудрые слова: «Настоящим мужчина становится к сорока годам!» И я решил ждать, просто на самотек пустил годы: мол, в сорок лет стану мужчиной, тогда и брошу курить. Исполнилось сорок, вижу — ничего не изменилось. И в пятьдесят лет остался прежним… Чего ж мне ждать теперь, когда, что называется, разменял седьмой десяток? Говорят же: научиться играть на зурне можно и в семьдесят лет, только играть придется уже в могиле… Так кто же тянет меня за язык кричать, что брошу курить? Нет, хоть это развлечение оставлю себе до конца жизни… Пусть дымится моя сигарета!
Дорогой Абу-Муслим! Я-то к тебе хоть через год приезжаю, но вот ты у меня совсем редко бываешь. Я понимаю: у тебя, конечно, немало дел, нелегко быть директором совхоза. Но зайти проведать друга, его семью, тем более, что ты часто бываешь в городе, наверное, можно. Ума моя все тревожится, мол, не обида ли какая мешает тебе посещать нас… А я думаю, что брат мой, с которым я сдружился далеко от родной земли в самые жестокие годы войны, когда вместе мерзли, голодали, вместе шли в атаку, даже ранены были одним снарядом, чтоб такой друг сейчас хранил какую-то обиду, не верю в это… Какие тут могут быть тайные или не тайные обиды? И поэтому если ты хочешь, чтоб в это лето я с семьей снова приехал к тебе в чудное шилагинское ущелье, где необыкновенно легко дышится, то прошу тебя навестить нас как можно скорее. Хинкал, конечно, в городских условиях, может быть, не такой вкусный, но ты знаешь, как моя Ума-Ханум готовит. Она передает твоей Настасье Лукьяновне большой привет и добрые пожелания.