Чтение онлайн

— Ну, знаешь… Петрик, я бы тебя не узнал. Да ты вымахал выше меня!

— А нас узнал бы? — близоруко щурясь, обнял друга Йоська Талмуд.

— Это просто здорово, что вы все стали такие громадные!

Не беда, что предсказания Стефы не сбылись. Пусть не стал артистом Петрик и не поет в опере, зато как сильно зазвучал его голос в литературе!

Олесь — токарь, это замечательно! Дорожи, брат, своим потомственным рабочим именем. Иосиф и Василько — будущие врачи? Юрий рад за них, благородная профессия. Виделся ли он с Франеком?

Что за вопрос! Разумеется, да. Франек хоть и важная персона — заместитель министра, но все тот же простой, кипучий и часа в кабинете не посидит. Всем от него сердечные приветы. Приглашает к себе в гости. На Петра в обиде. Кому-кому, а молодому писателю не побывать в Народной Польше? Не посмотреть, как строится Новая Гута?

— Как Варшава? — спросил Петро.

— Западных писак, которые раззвонили на весь мир, что Варшава навсегда останется мертвым городом, ожидает горькое разочарование, — светло улыбнулся Юрий. — Поляки из руин и пепла поднимают свою любимую Варшаву. Франек мне показывал проекты: широкие проспекты, новые жилые здания, гостиницы, театры, парки, кафе!

Нет, это уже было возмутительно! Только сейчас, когда до отлета оставались считанные минуты, Юрий вдруг сказал, что вчера в одиннадцать часов вечера Стефа подарила ему наследника, сына, в три килограмма весом.

— Богатырь! И главное, точно по заказу — сын, — просияла Ганна. — Стефа мне писала, что ты мечтаешь о сыне.

— Так это же надо отметить! — рванулся за шампанским Петро, попыхивая трубкой.

И они все же успели выпить по бокалу шампанского, прежде чем радио объявило посадку на московский самолет.

Юра улетел.

Хлынувший внезапно дождь не утихал.

— Петрик, сходи узнай, может быть, мы уже опоздали на автобус, — сказала Ганна.

Брата опередил Василько.

— Так и есть, опоздали. Последний ушел в город в шесть, — вернувшись, сообщил он.

— Доберемся в город на попутной, — невозмутимо, затягиваясь душистым табаком, отозвался Петро.

— А наши платья, наши туфли? — забеспокоилась Катруся.

— Не сахарные, — отшутился Олесь и шагнул под дождь, сохраняя несокрушимое спокойствие.

До центра они доехали в кузове грузовика, промокнув, словно в одежде ныряли в реку.

Олесь предложил всем зайти к нему, обсушиться, выпить чаю. Он теперь жил в самом центре, на улице Первого мая в новом доме.

— Спасибо, Лесик, но надо спешить домой, — за всех ответила Ганна. — Им, студентам, завтра в колхоз ехать.

Друзья попрощались.

Дома Ганну и Петра встретила Мирослава Борисовна, обеспокоенная столь долгим их отсутствием.

— Боже мой, так промокнуть! Вы же можете простудиться… Ганнуся, вот мой халат, надевай без разговоров, — командовала она. — Петрик, босиком не ходи! Наталка, неси сюда его шлепанцы…

Они уже сидели за ужином, когда Ганнуся вдруг сплеснула руками:

— Рубашки!

— Какие рубашки? — спросила Мирослава Борисовна.

— Петрика. Я их утром постирала и повесила на балконе. Кто мог подумать, что этот проклятый дождь…

— Нечего устраивать девятибалльный шторм в чайной чашке, — усмехнулся Петро. — Сейчас сниму.

— Когда же они теперь успеют высохнуть? Кошмар! — переживала Ганна.

— Над плитой высушим, — успокоила Мирослава Борисовна.

Петро вышел в тускло освещенный коридор и у самых дверей на балкон едва не наступил на черную замшевую дамскую сумочку. И не успел поднять, как вдруг послышался сперва сильный стук падающего предмета, затем чей-то сдавленный крик, похожий на зов…

Петро стремглав выбежал на балкой и весь похолодел: перед ним висела женщина. В ту же минуту он подскочил к повешенной, высоко подняв ее.

— Ганя! Нож! Быстрее! — как-то неожиданно и жутко прозвучал голос брата.

— Зачем он тебе? — сестра, выглянув в раскрытое окно, протянула нож и… ахнула!

— Кто это?.. Боже мой! Евгений Николаевич! Скорее!!!

Мирослава Борисовна поспешно увела в комнату Наталку и Любашу.

Кремневу и Ганне с трудом удалось вырвать незнакомку из тяжелого обморока.

«Где я ее видел? — пытался вспомнить Кремнев. — Да, сегодня на лестнице, когда возвращался домой».

Петру было известно, что самоубийцы оставляют записки или письма. Пока незнакомку приводили в сознание, он осмотрел содержимое черной сумочки. Кроме просроченного на несколько месяцев паспорта на имя Меланы Орестовны Гринь квитанции из камеры хранения, двух ключей от чемодана и пятнадцати рублей денег — больше ничего. Но теперь он знал, кто эта женщина, которая сейчас лежала в его комнате, на его кровати. И мысленно он говорил себе: «Да, да, Николай Островский тысячу раз был прав: эгоист погибает раньше всех. Он живёт только в себе и для себя. И если исковеркано его «я», то ему нечем жить. Перед ним ночь эгоизма, обреченности… Но когда человек живет не для себя, когда он растворяется в общественном, то его трудно убить, — ведь надо убить все окружающее, убить всю страну, всю жизнь…»

Мелана лежала не шевелясь, как мертвая, хотя смутно до ее сознания доходили тревожные людские голоса. Ей казалось, что она уже никогда не вырвется из беспросветного мрака, где чьи-то сильные пальцы впились ей в горло. И этот шум… нестерпимый шум… и холод… Когда же ощущение шума в ушах стихло, она почувствовала, что отогревается, оживает.

— Где я? Кто вы? — открыв глаза, сдавленным голосом спросила Мелана.

— В доме друзей, — веселым и дружелюбным тоном отозвался Кремнев, и его черные глаза под сросшимися бровями, в первое мгновение испугавшие Мелану своей строгостью, как только он улыбнулся, неожиданно показались ей по-отцовски ласковыми.

— Но… я вас… вы меня совсем не знаете.

На глазах появилась непрошенная слеза и покатилась вниз.

— А плакать зачем? Вот сейчас мы выпьем валерианочки, — проговорила тоненькая блондинка с ямочками на щеках. Она взяла мензурку с водой, отсчитала капли и бережно, чтобы не пролить на платье Мелане, поднесла к ее губам.

Мелана покорно выпила, поблагодарив Ганну.

Когда прошла первая минута исступленного горя, Мелана вдруг вся затрепетала от сознания, что ее покинуло чувство своей ненужности. Она облегченно вздохнула всей грудью.

Мирослава Борисовна нагнулась и подняла с пола траурную ленту, видимо упавшую с руки Меланы, когда ее закосили в комнату.

— У вас кто-то умер? — осторожно спросила Ганна.

— Дочка, — как бы снова поднимая непосильную тяжесть, громко вздохнула Мелана. — А моего сына…

— Нет, нет, вы лучше ничего не рассказывайте, — остановила ее Мирослава Борисовна, испугавшись, что это может травмировать женщину.

«Пускай выговорится, пускай успокоится, — сказал жене взгляд Кремнева. — Самое страшное для нее сейчас апатия, безразличие, равнодушие».