Чтение онлайн

– Что вы там говорите такое, Эммануил Моисеевич?
– кричала мама из кухни.
– Здесь ничего не слышно.

В конце концов взбудораженный старик с потухшей папиросой в руке вылетал из туалета и принимался бегать по кухне из угла в угол, свирепо натыкаясь на кастрюли и сковородки. Немного угомонившись, он присаживался к столу.

– Послушай меня, - говорил он маме.
– Если на всю нашу семью мы поднатужимся и наскребем хотя бы пол-извилины чистого разума - на большее рассчитывать было бы просто нелепо, - то нам срочно нужно подняться с места и ехать в Америку. Это мое твердое убеждение. И чем скорее, тем лучше. Это если мы наскребем пол-извилины. Вот и все, что я хочу сказать. И больше к этой теме я возвращаться не буду.

– Что вдруг такая срочность, Эммануил Моисеевич?
– спрашивала мама, для которой подняться с места и отправиться в продовольственный за баклажанами уже представлялось достаточно сложным путешествием.

– Я тебе скажу, что за срочность, - отвечал ей дедушка тоном, каким преподаватели начальных классов беседуют с отстающими учениками. Ин-фля-ци-я. Знаешь, что такое инфляция?

– Заболевание такое, кажется?
– морщила лоб мама, прекрасно знающая, что такое инфляция.

– Почти что, - не терял терпения дедушка.
– Заболевание, временно поражающее основные отрасли экономики. И поэтому там все сейчас дорожает. И поэтому, чем позже мы туда соберемся, тем все там будет дороже. Понятно я говорю, или повторить?

– А если мы туда вообще не соберемся, - не сдавалась мама, - тогда нам вообще не о чем будет волноваться. Я права?

– Мда-а, - дедушка начинал барабанить пальцами по столу.
– Мне ясно одно: говорить мне здесь не с кем. На кого я трачу время? И сколько у меня его осталось, чтобы на кого-то его тратить? Что мне, больше других нужно? Куда-то ехать, искать приключения на свою голову? Вам же здесь все подходит! Сын работает фотографом пять месяцев в году, с июня по август - туристы, сентябрь-октябрь - свадьбы, зимой он впадает в спячку. Невестка музыкальный работник в школе для глухонемых, и спячка у нее круглый год. Вам не в Америку надо, я вас скажу, куда вам надо...

– Эммануил Моисеевич, еще одно слово - и мы с вами крупно поссоримся, перебивала его тираду мама.

Мама не любила дедушкиных шуток насчет своей профессии; она, действительно, преподавала музыку, но не глухонемым, а детям с дефектами речи, и ничего смешного в этом не находила.

– Одна надежда - ты, - тут дедушка апеллировал ко мне, сидящему с книжкой в углу на табурете и допивающему холодный компот в серебряном подстаканнике.

– А я тут при чем?
– делал я удивленное лицо.
– Мне и тут хорошо.

– Ему и тут хорошо! Дурень. Ты пойми простую вещь, - дед хватался за меня, как утопающий за соломинку.
– Рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше. Природа у них такая. И если у тебя есть хоть пол-извилины чистого разума, а по идее у тебя должны быть все полторы, то ты не можешь не сделать простой расчет. Водопроводчик в Америке получает больше нашего профессора, так? Электрик там получает больше водопроводчика, ты следишь за ходом моей мысли? Сколько же там, по-твоему, должен получать профессор? Грубо?

– Да уж не меньше нашего водопроводчика, - отвечал я.

– Вот я и говорю: дурень!
– обижался дедушка.

Однако через пару минут он уже остывал (он был отходчив), подзывал меня к секретеру в столовой, доставал оттуда миниатюрную статую Свободы, и протягивал ее мне со словами:

– Подарок французского народа американскому.

– Дед, спасибо, конечно, - говорил я.
– Но у меня их уже четыре штуки. Или пять. Две ты мне подарил на день рождения, одну на Новый год...

– Ну и что?
– возражал старик.
– Дареному коню знаешь куда не смотрят?

И ни с того, ни с сего добавлял:

– А сколько там получают дантисты, я уже не говорю. Зачем зря расстраиваться?

– А сколько, интересно, там получают не-дантисты?
– начинал я доставать деда.
– И не-водопроводчики? И вообще, насколько полным, дед, был твой опрос населения США по профессиональным группам?

– Весь в свою мамочку!
– кипятился дед.
– Не хочешь в Америку - сиди тут. Дело хозяйское.

– Я не говорю, что не я хочу.

– А что ты говоришь?

– Я говорю, что мне и здесь неплохо. В стране Советов.

– Что же тебе тут так хорошо?

– А что мне так плохо?

– Это пока тебе хорошо, а вот подожди, скоро институт, поглядим, что ты тогда запоешь. Как ты туда попадешь без блата - ты об этом подумал?

– Дед, ты сам подумай, как я могу туда попасть без блата, когда ты в приятельских отношениях с половиной ректората?

– Именно! А в Америке блат не нужен. Там все равны и у каждого есть шанс.

– Шанс на что?

– На все. На все, что хочешь.

– Но всего один, так?

– Не понял.

– Один шанс, и вдруг, ты его упустил. Что тогда? Прыгать вниз с небоскреба?

– Нет. Пробовать еще раз.

– Но тот шанс ты уже упустил.

– А у нас тут что?

– А у нас ничего. Шансов нет. Ни на что. И я это понимаю. Нет шансов. Но и расстройства меньше: терять нечего.

– Ну и сиди себе здесь. Оболтус. Я тебя за уши не тяну никуда.

– Дед, я не против Америки.

– Так что же ты выступаешь?

– Но и не за.

– А что?

– А ничего. Мне все равно.

– Что все равно?

– Все равно, где жить.

– Я такого еще не видел, - возмущался дед, багровея.
– Молодой парень, чтоб так упрямился.

– Я не упрямлюсь Я говорю: мне все равно.

– А мне НЕ все равно!
– дед был уже на полном взводе.

Вообще, в разговоре с дедушкой я не совсем точно формулировал свою позицию. Мне было не столько безразлично, где жить, сколько я не был уверен: безразлично мне, где жить или не безразлично. Точнее, мне не хотелось делать выбор. Хуже выбора для меня процедуры не существует. Очень болезненный для меня этот процесс. Всегда боюсь - выберу, а вдруг то, что не выбрал, окажется лучше. Вдруг то, что могло произойти, окажется интересней того, что происходит. Ведь только время покажет, что лучше. И то не всегда. Короче, выбор для меня - хуже смерти. И я его стараюсь избегать.

– А мне не все равно, где ты будешь жить!
– орал багровый дед Эмма.
– И если тебе это все равно, то ты у меня будешь жить в Америке! Потому что мне это далеко не безразлично!

Мама время от времени перебивала этот бой быков замечаниями типа: "У него есть отец, пусть он и решает", или "Прекратить агитацию населения!": или "Тише - соседи. Вы еще сделаете нам хорошие неприятности с вашей Америкой вместе", но дед не обращал на нее никакого внимания. На следующий день, несмотря на дедушкины обещания к разговорам об отъезде не возвращаться, тема эта была затронута вновь, на сей раз в присутствии папы, позиция которого с самого начал была колеблющейся. Мама по-прежнему принимала дедушкины аргументы в штыки; я же решил отмалчиваться, чтобы не выводить старика из себя.