Чтение онлайн

— Ну раз так, тогда с этим Селиховым сами разбирайтесь.

При этих словах он особенно зло уставился на Барсукова. А потом пошел прочь.

Тогда я крикнул ему вслед:

— Ну что, сержантик, нос-то укорачивать будем, или ты так, трепло?

Соколов, уверенно шагающий прочь, на миг замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Я ожидал, что он обернется, однако Дмитрий этого так и не сделал, а просто снова зашагал дальше.

Остальные сержанты при этом мрачно насупились.

— Слушай, Саша, — вышел ко мне Барсуков, — ты извини. Видать, недопонимание у нас случилось.

Барсуков говорил четко и отрывисто, почти не меняя интонации. Он напомнил мне типичного салдафона, которых так часто показывают в кино или о которых так часто пишут в книжках.

— Давай отойдем. Поговорим с тобой откровенно, как мужчина с мужчиной.

«Вот сучок, — подумалось мне, — на понт берет».

Барсуков, видимо, решил меня попугать. Отвести в сторонку и объяснить, что «так делать не надо».

Признаюсь, вся эта ситуация меня немало веселила. Сержанты, видать, решили, что я услышал что-то не то, и всеми силами пытались узнать, действительно ли я что-то пронюхал. Да только — я не слышал.

Отреагируй они спокойно и тихо, у меня бы даже задней мысли не появилось. А теперь… Теперь мне стало, как белый день ясно — эти проходимцы что-то скрывают.

Если они там прячут карты с голыми бабами — пусть хоть с головы до ног обпрячутся. Ну а если это что-то значительное? Что-то такое, ради чего обязательно нужно попытаться взять за горло якобы «услышавшего» лишние сведения солдата?

— А при товарищах по-мужски разговаривать, выходит, нельзя? — Я кивнул на остальных сержантов, — обязательно нужно отходить?

— Разговор, скажем так, будет личным, — сказал Барсуков, немного помолчав, чтобы подобрать слова, — и я бы предпочел поговорить тет-а-тет.

Я ухмыльнулся.

— У нас на Шамабаде не принято ничего друг от друга скрывать. Не потому что мы тут все такие открытые, а потому, что даже если постараешься — не скроешь.

Сержанты переглянулись, но смолчали.

— Так что, если бы вы что-то скрывали, — с иронией в голосе проговорил я, — то я б не советовал вам это делать. Другие бойцы не поймут. А когда боец бойца не понимает — всегда какая-нибудь херня случается.

— Это лишь разговор с глазу на глаз, больше ничего такого, — покачал головой Барсуков.

— Если ничего такого, тогда говори прямо сейчас, — возразил я.

Тут даже дисциплинированный Барсуков не выдержал. Оставаясь со все такой же каменной физиономией, он сказал:

— Слушай, Селихов…

— Слушай, Барсуков, — перебил я его, — ты собираешься со мной разговаривать, или я до ишачьей пасхи буду ждать?

Барсуков, наконец, нахмурился. Его белесые брови поползли к переносице, а тонкие губы неприятно искривились.

— Я… — Заикнулся было он, но не успел ничего сказать.

Потому что подключился младший сержант Новицкий.

— Ребзя, ребзя, ребзя… — Весело проговорил он и пролез вперед, открыто мне улыбаясь, — ну вы че? Мы ж тут все культурные люди! Все сержанты! Чего на пустом месте разводить не пойми что?

Младший сержант очень по-доброму глянул на Барсукова, и тут, к моему удивлению, которого я, конечно же, не выдал, спрятал от него глаза.

— Чего цепляться к старшему сержанту Селихову, а? Он, мож, по своим делам шел себе да шел. Никого не трогал. А мы, как нелюди, какие-то.

Новицкий глянул на меня и продолжил:

— Саша, ты нас прости, будь другом. Сам понимаешь, мандраж первого дня. Парни с учебок все на взводе. Переживают, как служба тут, на Шамабаде, сложится. Вот за просто так в ссору и лезут. Тебе тут, в ленинской, что-то надо было?

Я не ответил на его вопрос. Только пристально смотрел в глаза.

Новицкий неловко хохотнул.

— Так проходи, не стесняйся! А мы пойдем. Спать уже хочется. А завтра — служба, какая ни какая. Завтра уже не до хихонек. Ребят, ну чего вы? — Он обратился к Волкову и Барсукову, — пойдем, а? Не будем мешать человеку делами заниматься.

Новицкий пошел было прочь, но обернулся на остальных. Чуть-чуть погодя за ним пошли и Волков с Барсуковым. При этом каждый из них наградил меня суровым взглядом.

Только когда они спустились по лестнице на первый этаж, я вошел в полутемную ленинскую комнату.

«Чего ж они такого скрывают, сучки?» — Подумалось мне.

Впрочем, долго я не гонял в голове эти мысли. Все же у меня и правда было важное дело.

Я занял одну из парт, а потом принялся писать письмо своему брату Саше. Давно мы с ним письмами не обменивались. Пора бы узнать, как он там.

— Ну привет, бродяга, — улыбнулся я, отпирая клетку Булата.

Следующим днем, после наряда, который длился с раннего утра до полудня, я зашел к своему старому другу.

И хотя было жарко, в питомнике преимущественно стояла тень. В обнесенный рабицей двор питомника ее бросало здание вольера. А в выгулах, где сидели заставские собаки, и вовсе не пекло. Собак защищали от солнца навесы.

Тут пахло пылью и сухой травой. Привычный, терпкий аромат собачьей шерсти узнаваемо щекотал нос.

Пес тут же подошел ко мне, виляя пушистым хвостом.

Я опустился к нему, запустил руку в жесткую, маслянистую шерсть на загривке, второй стал трепать его по мохнатой голове.

— Как ты тут без меня, а? Живешь?

Булат, вывалив язык, заглянул мне в глаза. Потом вдруг подобрал его и закрыл пасть, потянулся большим, мокрым носом к моему лицу, понюхал, как бы стараясь еще раз почувствовать мой запах.

Ничего поделать было нельзя. После того как меня перевели в стрелки и дали под командование отделение, с Булатом я больше не работал. Пса надлежало передать в новые руки. Новому солдату-хвосту, кто только вчера пришел к нам на заставу.

Не скрою, от этого было мне немного грустно. Но в то же время я испытывал и определенную гордость. Гордость тем, что смог помочь травмированному псу снова встать в строй. Пережить утрату своего прошлого хозяина.

Булат снова вывалил язык и вдруг лег к моим ногам. Принялся поскуливать.

— Ну ты чего, дружище? — Сказал я с улыбкой, — Я ж никуда не деваюсь. Приписаны мы друг к другу не будем, но зато видеться сможем регулярно. Буду тебя навещать. Ну? Чего нос повесил?

Булат протяжно заскулел, положил голову на лапы. Однако его орехово-желтые глаза все равно пристально смотрели на меня. Не теряли из поля зрения. Не теряли так, будто он хотел насмотреться на меня в последний раз.