Чтение онлайн

Лишь немногие американские пехотные части прибыли в Нормандию, имея твердое представление об основах тактики — недостаток, за который многие солдаты поплатились своей жизнью. Американские воздушно-десантные части показали тот максимум, которого может добиться американский солдат на поле боя. Но весьма небольшое число соединений могло сравниться с 82-й и 101-й дивизиями. Мнение, будто огневая мощь может в конечном счете избавить пехоту от необходимости вести ожесточенные бои, лежит в основе многих затруднений и неудач в наземных операциях. Любопытно отметить, что лейтенант Эндрю Уилсон, танкист, который сражался в Нормандии, спустя четверть столетия побывал во Вьетнаме в качестве корреспондента и увидел там ту же самую беспечность на поле боя, какую он наблюдал в 1944–1945 годах в Нормандии. Большая внимательность и более умелое ведение боя на ранних стадиях сражения в Нормандии привели бы в конечном счете к сохранению жизни многих американских солдат и офицеров. Как английские, так и американские командующие иногда, кажется, больше стремятся выискать козлов отпущения, чем выяснить истинные причины неудачных действий войск на поле боя. Некоторые из генералов, снятых со своих постов во время боев в Нормандии (и в других местах), были некомпетентными. Но существовали пределы, дальше которых корпусной или дивизионный командир был не в состоянии действовать при тех людских и материальных ресурсах, которые он имел в своем распоряжении. Характерно, что когда Паттону или Коллинсу были переданы явно слабые дивизии, они не смогли добиться более высоких результатов, руководя этими дивизиями, чем менее компетентные командиры. То же самое можно сказать об английской 7-й бронетанковой дивизии. Ни один из новых командиров этой дивизии не достиг с ней ничего существенного на северо-западе Европы. Проблемы — где они существовали — зачастую касались полкового и батальонного звена. Но не было достаточного количества способных войсковых офицеров, чтоб заменять ими некомпетентных.

Англичане превосходили американцев на полковом уровне управления войсками и в штабной работе. Но в то время в отличие от американцев они оказались неспособными создавать превосходство в ударных силах, достаточных для прорыва стабильной немецкой обороны. Немцы, сражавшиеся в пустыне, часто удивлялись готовности английского солдата сделать то, что, по его мнению, от него ожидали, но затем остановиться и даже сдаться в плен, когда кончались боеприпасы, горючее или когда он оказался в окружении или остался без офицера. В Нормандии английские части сражались превосходно, с большим мужеством, но всякий раз им не хватало последнего усилия, чтобы довести дело до конца — овладеть намеченной целью или выдержать контратаку противника. Отсутствие боевого опыта у необстрелянных американских, английских и канадских дивизий следует сравнивать с действиями 12-й танковой дивизии СС, которая тоже являлась «зеленой», до 7 июня никогда не участвовавшей в боях дивизией. Как писал официальный канадский историк, «есть подозрения, что немцы умудряются извлекать значительно больше из боевой подготовки солдат, чем мы. Возможно, их отношение к вопросам боевого обучения войск носит более серьезный характер, чем у нас». [268]

Во все времена моральным состоянием, настроением войск определялось, что приемлемо и что неприемлемо для армии, на что она способна. Солдаты армий союзников в Нормандии в 1944–1945 годах должны были сделать неприятное, но необходимое дело ради спасения демократии. Настрой немецкой армии, находившейся под глубоким влиянием угрозы со стороны востока, отражал настроение общества, сражавшегося до конца, чтобы избежать светопреставления. Лейтенант Лангангке, пожалуй, не преувеличивал, когда он сказал, что, сидя в своей «Пантере» и уничтожая «Шерманы» один за другим, он чувствовал себя Зигфридом. Проявляя беспокойство о будущей судьбе западной цивилизации, немногие солдаты в союзных армиях когда-либо считали себя кем-то иным, а не Линдли Хиггинсом из Бронкса или капралом Брауном из Тонбриджа. Как писал Монтгомери, будучи в Африке, «вся беда с английскими парнями заключается в том, что по натуре они не являются убийцами». Каждый солдат знал, что был маленьким зубцом в огромной безжалостной машине вооруженной демократии, победа которой в конечном счете была предопределена. Чреватые неотвратимой гибелью, жертвенные акты мужества вызывали восхищение, если совершались отдельными людьми, и должным образом отмечались наградами. Но этого не требовали от целых соединений, как это имело место в армиях Гитлера. Даже ефрейтор Хоенштейн из той самой 276-й пехотной дивизии никогда не тревожился по поводу того, что оказался в окружении, так как у него, как и у многих других, имелся приобретенный в России большой опыт благополучного выхода из окружения: они уже были специалистами в этом деле. Настроение большинства союзных солдат находилось в значительной мере под влиянием убеждения, осознанного или неосознанного, что они имеют такие средства борьбы, которые позволяют им обходиться без фанатизма на поле боя: они располагали огромной огневой мощью. Такая точка зрения имела основания. Артиллерия и авиация уничтожали значительную часть немцев, а это нужно было сделать рано или поздно, чтобы осуществить прорыв. Но ни удары с воздуха, ни огонь артиллерии не могли достигнуть конечной цели без пехоты. И дело не в том, что союзные армии в Нормандии были недостаточно обучены, а в том, что немецкое профессиональное превосходство было в состоянии создать армиям союзников серьезные трудности.

Все это прекрасно понимали Монтгомери и Брэдли и соответственно разрабатывали свои планы и расчеты, ожидая и соответственных результатов. Их направили в Нормандию не для того, чтобы демонстрировать там превосходство своих солдат перед солдатами Гитлера, а выиграть войну приемлемой ценой — трудноуловимое, но важное различие устремлений. При понимании этого различия в настроениях и моральном духе своих солдат и солдат Гитлера главная задача руководителей союзными войсками состояла в том, чтобы убедить солдат действовать так, чтобы одержать верх на данном участке, в данном конкретном бою. Это они были в состоянии сделать и нанести поражение противнику. В целом можно сказать, что Монтгомери сделал в Нормандии столько, сколько мог теми наличными силами, которые были в его распоряжении. За его действия в Нормандии история ему обязана большим, чем признавалось до недавнего времени, когда искажение им истины и его хвастовство привели к запутанности вопроса и когда корень проблемы ограниченных способностей подчиненных ему войск и динамизм немцев игнорировались при анализе его деятельности.

Причиной значительной части критики, исходившей из штаба верховного главнокомандующего союзными экспедиционными силами, от авиаторов и из Вашингтона, являлась неспособность лиц, не имевших непосредственного контакта с полем боя, понять мучительные истины. На протяжении многих лет американскую и английскую общественность подкармливали пропагандой о превосходстве их солдат над солдатами противника. Даже некоторые старшие офицеры видов вооруженных сил не могли понять трудностей борьбы с немецкой армией. Алан Брук сознавал это, и это понимание лежало в основе многих его опасений при разработке операции «Оверлорд» и в ходе кампании на континенте. Он был слишком крупной личностью, чтобы слепо поддерживать Монтгомери лишь потому, что главнокомандующий 21-й группой армий являлся его протеже. Он поддерживал Монтгомери и с сочувствием относился к его разочарованиям и неудачам, потому что понимал, возможно лучше, чем кто-либо другой за пределами Франции, как трудно нанести поражение немецким войскам. Брук знал — знал, конечно, и Монтгомери, втайне признавая это, — что именно превосходство союзников в материальных средствах, компетентность военного руководства и решимость большинства подчиненных в бою позволили им в конечном счете одержать верх. Стремительный бросок Паттона в Западной Франции был куда менее внушительным достижением в сфере управления войсками, чем спокойная, профессиональная реакция Брэдли и его командиров корпусов на немецкий контрудар у Мортена. К этой первой неделе августа баланс психологических преимуществ склонился в сторону союзников. В предпринятом немцами ударе отсутствовала решимость — даже такие соединения, как 2-я танковая дивизия СС, сражались неуверенно. Между тем американцы обретали уверенность в собственных силах. Оказавшись в изоляции, пехотные части удерживали занятые позиции; штабные работники не бросались в панику; американские части, направленные навстречу немцам, за исключением, возможно, 35-й дивизии, которая замешкалась, когда нужно было выручать 30-ю дивизию, действовали с уверенностью в том, что отбросят немецкие танковые части.

Нормандия явилась кампанией, в ходе которой отчетливо выявились сильные и слабые стороны демократий. Вторжение было итогом великолепной организации и штабной работы и технической изобретательности. Как только армии вышли на берег, ореол, окружавший блестящую военную подготовленность операции, померк. Вместо этого для армий начался непрерывный, временами не совсем гладкий процесс практического познания. Каждая операция учитывала ошибки и промахи предыдущих; чтобы сломить противника, использовалась массированная огневая мощь; разочарование результатами переживалось без травм. Это последнее являлось реальным отражением характера борьбы: большинство немецких командующих, столкнувшись с непреодолимыми трудностями, впадали в крайности, граничившие с истерией. Среди союзных командующих хотя временами и возникала атмосфера подавленности, но тревоги или нервозности не было. Их симптомы больше проявлялись в штабе верховного главнокомандующего, где многие, даже самые высокопоставленные начальники подвергались испытанию на долготерпение в роли беспомощных наблюдателей. Монтгомери и Брэдли, их штабы и командующие корпусами просто воевали, анализировали приобретаемый опыт и снова воевали, пока наконец их ресурсы не обеспечили победу. Кабинетные стратеги и военные историки могут найти многое для того, чтобы, бросив взгляд в прошлое, критиковать действия союзников в Нормандии. Сомнительно, однако, чтобы в день 22 августа 1944 года союзных командующих во Франции мучили какие-либо раскаяния.

Один урок из боевых действий в Нормандии представляется важным для любого будущего сражения: демократии могут призвать свои армии сражаться. Если советские силы вторжения развернут наступление с востока через Европу, то для нанесения им поражения будет недостаточно того, чтобы английские и американские солдаты были обучены и знали, что для этого необходимо соответствовать уровню выносливости и стойкости к потерям, который обеспечил победу в Нормандии. [269] На случай будущего конфликта в Европе следует присмотреться к немецкой армии, к той экстраординарной обороне, которую ее солдаты осуществляли в Европе, несмотря на все, что было против них, несмотря на потерявшего рассудок их собственного фюрера.

Лиддел Гарт охарактеризовал нормандское сражение как «операцию, которая в конечном счете прошла в соответствии с планом, но не в соответствии с графиком». [270] Это хороший пример того, как неувязки и задержки в действиях союзников в овладении территорией в конечном счете пошли им на пользу. Точно так же, как в Тунисе за год до этого навязчивая идея Гитлера на любую неудачу реагировать подкреплениями вынуждала его бросать дивизию за дивизией в жернова уничтожения, и ко времени подхода армий союзников к границам Германии у него уже не оставалось более или менее значительных сил, которые можно было бы противопоставить угрозе вторжения противника на территорию рейха. 25 августа пал Париж; 31 августа армия Паттона форсировала Маас, а на следующий день находилась уже у Меца на Мозеле. Английская гвардейская бронетанковая дивизия 3 сентября достигла Брюсселя, за сутки покрыв расстояние до 75 миль. 4 сентября 11-я бронетанковая дивизия заняла Антверпен, захватив порт в исправном состоянии.

1 сентября Эйзенхауэр взял на себя непосредственное руководство действующими на фронте союзными армиями, что нанесло удар по честолюбивым надеждам Монтгомери, вызвало у него разочарование и огорчение. Он оказался единственным человеком в 21-й группе армий, неспособным осознать императив, суть которого заключалась в том, что доминирующее положение американских армий требовало американского командования войсками на фронте. Генералы Уильямс и де Гинганд пытались растолковать ему эту реальность и тот факт, что потеря им власти над всеми войсками была неизбежна, даже если бы американцы считали его величайшим в мире генералом, хотя таковым они его не считали.

К этому времени на всем Западном фронте имелось всего около 100 немецких танков против более 2000, находившихся в передовых частях наступавших армий союзников; 570 самолетов Люфтваффе против 14 000 боевых самолетов союзников. Генерал Штудент совершил новый организационный подвиг, мобилизовав 8000 солдат 1-й парашютной армии для прикрытия 100-мильного фронта. Союзники сделали паузу, чтобы произвести перегруппировку своих сил и урегулировать огромные транспортно-снабженческие проблемы. К середине сентября немецкие оборонительные рубежи повсеместно укрепились. «Я покинул Францию, почти убежденный, что с Германией покончено и что война закончится в 1944 году, — писал командир 82-й воздушно-десантной дивизии генерал Гэвин. — Однако многие проявляли в своих оценках больше осмотрительности, поскольку временами бои оказывались куда более тяжелыми и кровопролитными, чем мы предполагали». [271] Бои за Голландию, а также вдоль немецкой границы очень часто казались относящимися к совершенно иной эпохе, чем бои в Нормандии, и было просто поразительно видеть, что за Арнем развернулись бои менее чем через месяц после Фалеза; что в пределах каких-нибудь нескольких недель после одной из величайших катастроф современной войны немцы нашли в себе силы остановить наступление 30-го корпуса Хоррокса и продолжить войну до мая 1945 года. И если этот феномен свидетельствует о тех же самых поразительных качествах армии Гитлера, которые явились причиной столь многих бедствий союзников в Нормандии, то это предмет для другого исследования.

13 марта 1943 г. — Генерал-лейтенант Ф. Э. Морган назначен начальником штаба верховного главнокомандования экспедиционными силами союзников в Западной Европе (для планирования операции)

23 января 1944 г. — Д. Эйзенхауэр одобряет план Монтгомери на высадку десанта в Нормандии

7–8 апреля — Монтгомери в школе Св. Павла докладывает план операции «Оверлорд» и руководит занятиями с подчиненными командирами

15 мая — Изложение Монтгомери в школе Св. Павла окончательного плана операции