Чтение онлайн

И если вы ждете чего-нибудь подобного от меня, то зря. Каяться не собираюсь. Солдатам той войны не в чем каяться. Мы сражались. И победили!

Для меня операция «Светлана» началась, как и многие другие. Был я у майора заместителем. В чине старшего лейтенанта. Занимался черновой, так сказать, подготовкой группы. Сидели мы в лесу, в Белоруссии это было, и готовились. Карты топографические района, куда нас направляли, изучали. Майор требовал, чтоб каждый заучил те места назубок. Из опыта мы знали, как оно полезно в таких делах, вот и штудировали. До одурения. По азимуту в лесу ходить тренировались, в любую погоду, без скидки на дождь или туман. Уложим на плечи полную выкладку и шпарим по бездорожью, через чащобы километров по десять, а то и больше. Особого внимания майор требовал к отработке приемов по захвату «языка». Нередко присутствовал на тренировках и сам учил десантников. Других таких мастеров по «языкам» я не встречал. Учились петь по-птичьи, на разные голоса.

Ходить по городским улицам, свободно, без оглядки, но с ушками на макушке, глазами на затылке, исчезать — как сквозь землю проваливаться, на помощь товарищу приходить, чтоб противник и очухаться не успевал.

Были среди десантников двое немцев: Вилли и Отто. Из тех, кто с первого дня против Гитлера встал. Один чех был, Зденек, и поляк Казимир. Остальные из России да Белоруссии. Почти половина — кубанцы. Майор сам с Кубани был, вот и подбирал земляков. Нынче модно землячков на теплые должности протаскивать. А тогда их с собой на самое опасное дело брали. Как землю родную в помощь берут. Да и погибнуть если придется — в родной дом будет кому лишнюю, не казенную, весть принести.

А я из Ростова. Добровольцем пошел уже в июле сорок первого. С Терлычем дороги военные свели в августе сорок второго. И с тех пор мы не разлучались. Вместе провели десятки операций. Стали, если так можно сказать, профессиональными фронтовыми разведчиками. Командовал армией наш земляк генерал Рябышев Дмитрий Иванович. Ну и группу Терлыча выделял. Самые важные и опасные задания ему поручал. И не было случая, чтоб оно оказалось невыполненным.

Майор — человек с суровинкой. Из тех, кто на слова скуповат. Требовал жестко. Но не помню, чтоб кто на него обижался. Потому он хоть и требовал, но о разведчиках своих заботился — иной отец о родных детях так не заботится. Ни одного хлопца на себе из-под пуль вытащил. Меня в том числе. Ну да это я отвлекся…

В группе тридцать шесть бойцов было. Шесть женщин. Самому старшему тридцать стукнуло. А так больше молодежь, кому двадцать, кому двадцать два!

Словом, готовились мы, ждали приказа на вылет.

Это были бараки в лесу недалеко от Беловежа, небольшого польского городка. Их окружал высокий, в два человеческих роста забор из заостренных плах и колючей проволоки. Над забором — вышки с пулеметами.

В бараках размещался концентрационный лагерь для детей. Везли их сюда немцы с Украины и Белоруссии, с Брянщины и Смоленщины. Мальчиков и девочек. От трех до двенадцати лет.

Их лучше кормили, чем в других лагерях, сносно одевали. Даже обучали немецкому языку. И били здесь вахманы реже. Хотя все же били! Весь «контингент» лагеря распределялся на звенья по десять человек в каждом. Три звена объединялись в группу — команду. В каждой группе свой «воспитатель» из русских, белорусских, украинских предателей. Распорядок был жестким и четко регламентированным. Детей, в том числе и трехлетних малышей, поднимали в шесть утра, вели на «спортивные занятия» во дворе (их проводили при любой погоде), затем гнали трусцой в холодную умывальню. После умывальни полагалась уборка постелей. В семь — «завтрак»: ломтик эрзац-хлеба и чашка жидкого эрзац-кофе. А потом — работа. Восемьдесят часов работы. То ли на поле у местных немецких колонистов, то ли в лагерной мастерской. Здесь ребятишки из соломы плели широкие ленты. Они сшивались в мягкие туфли и отправлялись в госпитали.

Обязательными были утренние и вечерние молитвы, на которых дети должны были просить бога о победе для великого фюрера великой Германии. Обязательно пение песен гитлерюгенда, таких, как «Барабаны гремят по стране, Дрожат одряхлевшие кости». Мальчишек заставляли лагерное начальство встречать по стойке «смирно» пронзительным «Хайль!», а девочек — реверансом. «Воспитатели» вели с детьми беседы о «великой миссии» германского рейха и фюрера Адольфа Гитлера, читали им фашистские газеты на русском языке, показывали фильмы о победах германской армии, фотоальбомы о захваченных странах. Русских, украинских, белорусских детей стремились «онемечить», лишить памяти о родной земле.

Иногда в лагерь приезжали бездетные бюргеры и выбирали себе детей, увозили в Германию. Но таких «счастливчиков» были единицы. Основной контингент предназначался для другого.

Каждый вечер проводились тщательные исследования, осматривали волосы, глаза, ощупывали и вымеряли череп, брали на анализ кровь. «Годен — не годен».

Был в лагере специальный барак, отгороженный глухим забором. Его называли больницей. Время от времени на утренних и вечерних поверках лагерфюреры отбирали по только им известным признакам группу детей и переводили в «больницу» на «профилактическое лечение». Лечили по три-четыре недели. На работы из «больницы» не гоняли. Кормили по специальному рациону.

«Выздоровевших» заводили в белую палату, укладывали на стол наподобие операционного. Из палаты детей выносили без кровинки в теле. Мертвыми.

Высосанная из малышей кровь по последнему слову медицинской техники заливалась в ампулы и отправлялась в госпитали. Раненые немецкие воины нуждались в ней. Кровь русских, украинских и белорусских мальчишек и девчонок хоть была не арийской, но вполне годилась для спасения «героев фюрера и рейха». Умерщвленных детей закапывали в овраге.

Тайну особого лагеря разгадали польские партизаны. Они сообщили о нем в Центральный Комитет Польской рабочей партии. Оттуда страшная весть об изуверстве гитлеровцев попала в Ставку Верховного Главнокомандования Советской Армии. Ставка приняла решение освободить малолетних узников, спасти оставшихся в живых. Детский концентрационный лагерь у Беловежа и был целью операции «Светлана».

Тяжелый транспортный самолет влетел с полевого аэродрома в застланное пороховыми тучами ночное небо. На борту — тридцать шесть десантников во главе с майором Терлычом. Курс — партизанский лес у Пружан. Оттуда группа, соединившись с отрядом батьки Апанаса, начнет марш-бросок к Беловежу.

Терлыч сложил карту, спрятал ее в планшетку и оглянулся на товарищей. Лившийся в иллюминаторы призрачный серебристый свет делал лица десантников бледно-голубыми. Вспомнилась толстовская «Аэлита». Радистка Кушнир сидела напротив, вцепившись в вещмешок с рацией. Глаза закрыты, будто Оля спала. Ее напарник Димка Батура возился с каким-то ящиком.

Алексей встретил неотрывный взгляд Галины Зазирной и непроизвольно кивнул головой. Девушка радостно улыбнулась, движением ресниц как бы поблагодарила.

…Под зенитный обстрел они попали на линии фронта. Она играла сполохами выстрелов и разрывов. Разноцветными огнями вспыхивали ракеты. Неистово метались, шарахаясь из стороны в сторону, белые лучи прожекторов. Машина резко легла набок и поползла вверх. Вскоре выстрелы остались позади. А за иллюминатором бесновались вихри. Будто врезались в гигантский котел, где кипело варево из облаков и тумана. Швыряло то в одну сторону, то в другую. Мотор сипел, захлебывался, кашлял. Машину встряхивало, било. Салон наполнился внятным гулом взбесившейся природы.

Терлыч оглядел товарищей. Все смотрели на него. И это было понятно. В опасную минуту бойцы обращаются к командиру, если верят в него. От него ждут решения, на него надеются.

— Приготовьтесь! — майор проговорил это негромко, по все услышали, взялись за парашютные тюки.

В салон заглянул один из пилотов: «Товарищ майор! Через полчаса будем на месте. Только сесть вряд ли сможем. Так что — вариант-два…» «Мы готовы, — отозвался майор. — Заходите еще на круг»

И снова с натужным ревом самолет начал делать очередной разворот. «Внимание!.. Поше-е-ел!»