Операция в зоне «Вакуум»
Шрифт:
Введенскому было около тридцати — парень броский, живой, с выразительным умным лицом, он чем-то незримым напомнил Горбачеву Тучина: тип человека, у которого в любой переделке искра божия в землю не уходит. Меток на слово, с четким календарем событий в памяти. Любимая фраза — «хоть по Шапошникову и Вальцеву, хоть по Малинину и Буренину считай…» — обличала в нем учителя, и Горбачев не ошибся — до войны Введенский работал директором школы в Ладве.
— В Беломорск вызвали, как на пожар, — рассказывал Введенский, поглядывая на голубое летное небо. — Оставил отряд начальнику штаба Парамонову. Проводил он меня до шестнадцатого разъезда, распрощались. Отряду в бой идти, а меня черт-те куда несет… В Беломорске — прямо к генералу Вершинину [27] . Тот и минуты не продержал: «Немедленно в распоряжение Андропова, больше, дорогой, ни о чем не спрашивай. Знаю одно: задание серьезное. Велено помочь тебе подобрать пять-шесть гладиаторов не ниже командиров отделений. Бери Маркова, Никулина, Хотеева…» «Оголю отряд, Сергей Яковлевич». «Оголяй, мужчин берешь, да не девочки остаются…» Когда он назвал еще Ивана Дмитриевича Бандурко, специалиста по минно-подрывному делу, да знамя велел прихватить, тут уж я, грешным делом, не от великого мужества, конечно, поинтересовался, не рейхстаг ли мне брать.
27
С. Я. Вершинин — начальник штаба партизанского движения на Карельском фронте.
Через несколько часов вместе с радисткой Тюпяляйнен нас стало семь человек. Погрузились в открытую коробку. В вагоне взрывчатка, пулемет Дегтярева, автоматы, винтовки, мины — противотанковые, противопехотные, запас продовольствия человек на пятьдесят с лихвой, дня на три-четыре. До Пудожа на машинах… И вот эта детская лужайка Девятины. Ты мне скажи, комиссар, на каком помеле тут летают?
Он прибыл 21-го июня, через полтора часа после начала наступления на Свири. Аэродром пустовал — все крылатое потянулось туда, где решалась судьба Карельского фронта, самого протяженного из всех четырнадцати фронтов Великой Отечественной. Собрались в домике летчиков — секретарь ЦК комсомола республики Юрий Андропов, напутствовавший, пожалуй, вторую сотню подпольщиков, разведчиков, диверсантов и не случайно получивший кличку «Могикан», изложил суть задачи:
— Триста шестьдесят восьмая стрелковая дивизия, — сказал, — наступает на правом фланге Седьмой армии. После прорыва обороны финнов на северном берегу Свири части правого фланга начнут стремительное преследование и уничтожение врага на всем протяжении дороги Вознесенье — Шелтозеро — Петрозаводск. Задача вашей группы комсостава: возглавить, вооружить, подготовить к боевым действиям созданный Тучиным отряд; совершить скрытый рейд в тыл финской армии, в район Шелтозерской пристани, и там сделать все возможное, и невозможное — тоже, чтобы отрезать ей путь для отступления в Петрозаводск по Онежскому озеру. Вы понимаете, товарищи, что это не что иное, как попытка разгрузить столицу от излишних боев и разрушений…
В Девятинах мало что изменилось с того тревожного для Горбачева августа сорок третьего года. Вот, пожалуй, рядом с флюгером повис на мачте полосатый мешок, похожий на рукав матросской тельняшки. Да в дальнем конце поля не паслась коза Марта, привязанная к колу парашютным стропом. И не было бабки — предсказательницы: «Как в Заговенье дождь, так две недели дождь, нет дождя, так до самого Успенья — ведро…» И другим было небо — как будто и не несло на Девятины гарь свирской битвы, — высоченное, бодрое небо.
И третьи сутки без дела. Андропов, на чем свет стоит, клял командира пятого отдельного авиаполка ГВФ Опришко. Ежедневно, да не по разу в день, связывался с ним из Вытегры по телефону — свободных крыльев у Опришко не было. Из Центра сообщали, что Тучин засыпал радиограммами — оружия, оружия, оружия, да и, кажется, махнул рукой: «Действую!»
24-го июня Введенский буквально на абордаж взял присевший для заправки ПО-2. На штурманское место уложили грузовой мешок с автоматами, под плоскости крыльев подвесили две похожие на мотоциклетные люльки кассеты. В левую ногами вперед запихали Бандурко, а Введенский в правую не влезал: на спине парашют, на груди вещмешок — финский, пехотный, с трубчатыми ребрами. Вырвал железяки — пошло. «Карету мне, карету!» — И захлопнулся люк.
А летчик долго возился с замком-электросбрасывателем, снятым с «Юнкерса-88», проверял трофейную систему, нажимал кнопки, хлопал люками. Введенский заснул.
Очнулся от толчка — сработал электросбрасыватель. Он машинально рванул кольцо и… плюхнулся носом в землю.
— Мировой рекорд, — грустно говорил Бандурко. — Хоть по Шапошникову и Вальцеву, хоть по Малинину и Буренину считай, а метровую высоту никто еще с парашютом не прыгал.
Не взлетели — не подошла марка бензина, и другого на аэродроме не было.
…Через несколько дней Андропов принес из Вытегры весть: пала «Онежская крепость», освобожден Петрозаводск!
— А Тучин? Какие вести от Тучина? — волновался Горбачев.
— Последняя радиограмма двадцать первого. На вызовы Центра не отвечает…
В ночь с 21 на 22 июня Тучина разбудил Мартьянов. Просил отпустить до утра в Залесье, к жене. И голос дрожащий, и вид жалкий.
— Что, не спится?
— Вторую ночь — как бревно на воде: лежать лежу, а утонуть не могу…
— Может, болит чего?
— Да нет, спасибо, здоров, вполне здоров.
В понимании Тучина, бессонницей люди страдают либо из-за болезни, либо из-за трусости.
— Со мной Яков Фофанов пойдет, — добавил Мартьянов, сознавая, видно, что одного, без присмотра, Тучин его и на шаг не отпустит.
— Ну что ж, двигай, — сказал кисло, но к утру, чтобы быть в отряде…
В десять утра приехал на велосипеде Николаев, запыхавшись протянул записку. Почерк Мартьянова:
«Дмитрий! Разреши уничтожить двух финских полицейских — угоняют лошадей…»
Рубанул перебитой рукой — треснула повязка и на плече сморщилась, на шее белый, красный след.
— Это опасный человек, Алексей. Ему нужен подвиг, а для подвига все меньше дней… Ему, видишь, надо из национального батальона прямо в национальные герои, и ему плевать, что своим геройством он может поставить под удар безоружный отряд… Ах ты, вояка, мать тебя за ногу!
На обороте записки зло черкнул:
«Категорически запрещаю. Немедленно в условленное место».
— Передай. Скажи, если пальнет, руки обломаю… А ты чего такой квашеный, Алеха?
— Так. Плохой сон приснился… Бабу голую видел, в бане.
— Сочувствую, — рассеянно сказал Тучин. — Гони. Алеха, время не ждет…
Мартьянов объявился в родных местах неожиданно: умер в Залесье тесть. Однако миновали дни скорби, а представитель «батальона соплеменников» не торопился доложить о своих успехах. Пришел наконец в сопровождении Николаева и Саши Егорова.
— Я, Иван Александрович, сильно извиняюсь, — холодно встретил его Тучин. — Я очень уважаю покойников, как правило, они хорошие люди… Расскажите, что в батальоне.
— Работа ведется, — неопределенно ответил Мартьянов, но взгляд держал твердо, если не сказать — настороженно.
— Какая?
— Мне удалось собрать кое-какие сведения об укрепленном районе Сармяги. Должен сказать, что более выгодного рубежа для обороны на подступах к Олонцу не существовало.