Чтение онлайн

Он вспомнил утреннюю свежесть ее кровати, нежность ее постельного белья и примерил все это к холоду и грязи камеры, в которой находился. Хотя и временно, но, все же, весьма реально.

Едва уловимое мерцание просачивалось сквозь громоздкую дверь. Сливаясь с таким же блеклым светом в самой камере, эти два потока энергии не оставляли слабых попыток передать здешним обитателям каплю своей силы. Пол был холодным и каким-то липким. Тапки писатель потерял при задержании, потому лишний раз спускаться с нар не хотел. Обозвать кроватью то, на чем он сидел, на ум не приходило. И в памяти всплыло это интересное слово - "нары". Почему нары? Писатель не знал, и Википедии под рукой не было. Нечто подобное он, конечно, видел по телевизору, но сейчас, восседая на одном из таких настилов, он отчетливо вспомнил одно из складских помещений, где когда-то в студенческие годы подрабатывал. На таких же стеллажах, вмонтированных в стены, там хранились товары, ящики и прочие коробки с разным грузом. И теперь в этой камере он точно также чувствовал себя. И, видимо, это чувство изначально заложено в саму суть подобного заключения. Не человек спал на нарах, не наделенный правами, свободами и желаниями индивидуум, а предмет, вещь, товар, судьба которого решается между продавцом и покупателем. И только между продавцом и покупателем.

"На три часа. До установления всех обстоятельств происшествия",- иногда эхом возникал в голове голос патрульного, повязавшего ему руки и затолкнувшего в служебный автомобиль. Вместе с тем здоровенным охранником, который, видимо, находился в камере по соседству. Только теперь у писателя медленно нехотя начала складываться картина произошедшего, хотя бы отдаленно напоминающая реальность. По крупицам, бит за битом, он заполнял память своим утренним счастьем, затем горечью увиденного в офисе Кати, а момент той абсурдной ситуации напрочь забыл. Словно на стыке двух совершенно важных для него открытий, произошел такой взрыв, что сознание отказалось реагировать на все внешние раздражители. Отказалось реагировать и регистрировать их.

А между тем, охранник в офисе, как и любой другой человек, обеспечивающий в сидяще-спящем режиме безопасность людей, неожиданно, даже для самого себя, обрел крылья и созрел для подвига. Заметив странного мужчину в тапках, который не реагировал на посторонних, а затем в отчаянии начал молиться своему богу (в тот самый момент, когда писатель пытался утихомирить боль, обхватив голову руками), он принял его за террориста. А террориста принял за смертника. А смерть для героя - лучший раздражитель. Конечно, прибывший на место наряд полиции не стал долго разбираться в ситуации, а просто задержал обоих участников и доставил их в ближайшее отделение. Однако и там желающих разобраться не нашлось, а потому дежурный решил поместить задержанных в изолятор для их временного содержания. Словно, за три часа у кого-либо из доблестных стражей правопорядка обязательно бы созрело необходимое желание для проведения проверочных мероприятий. Слушать оправдания охранника или писателя никто не стал. Может, они не вызывали должной симпатии, а, может, услышав страшное слово "террорист", иные слова менее весомого характера слух уже не воспринимал. Хотя, писатель особенно не возражал. Вел себя молчаливо, а, значит, подозрительно. В нем смешалось очень много всего: от зудящей боли в голове, до режущей в сердце. Потому никакие меры процессуального характера ему в тот момент были не страшны.

– Курить есть?- обронил пару слов незнакомец, который до этой пары слов молча лежал напротив у стены. Хотя, лежать и запрещалось, видимо, подобные запреты ему были безразличны. Лишь иногда по шагам коридорного, он напрягался и в ожидании замирал, чтобы затем снова расслабиться. Напоминало все это старую добрую детскую игру "в кошки - мышки". Правда, чуть гибридного характера, ведь мышка уже была в ловушке.

На вид он был немногим старше писателя, но этим же своим видом показывал, что здешние стены ему уже давно знакомы, даже одомашнены.

– Нет, не курю,- ответил писатель.

– Ты кто по жизни?- видимо, у незнакомца возникло желание завести беседу.

– Хочется думать, что писатель.

– Значит, безработный,- улыбнулся заключенный и спросил.- Хороший?

– Не знаю.

– Как так, не знаешь? Ты либо писатель, либо нет. Либо хороший, либо нет,- он оживился, что даже присел на край, словно для его оживления лежачая поза не подходила.- Третьего не дано. Вот я - вор. Раз сижу здесь, значит, плохой. Но, все же, вор. Дома не строю, людей не лечу и книжки не пишу, а ворую.

– Тогда, я - писатель,- заразившись его оживлением, с гордостью выпалил писатель, что даже самому себе немного стало смешно, и он добавил.- Только еще ничего не написал.

– Вор, который ничего не украл,- про себя прошептал заключенный и на мгновение задумался.- Но, ты пиши. Кто-то же должен писать.

И они оба замолчали.

– Курить есть?- забывшись, еще раз спросил вор, а вспомнив, махнул рукой.- А здесь как?

– Нелепая случайность.

– Так в протоколе и указывай,- засмеялся собеседник очень громко и грубо, что сразу же прояснил, представившись.- Гена "Подкова".

Они пожали руки. Писатель еще раз ощутил на себе его проницательный оценивающий взгляд, и какая-то несвойственная его годам мудрость была в этом взгляде, наверняка, видавшем виды и саму изнанку жизни, разных человеческих судеб, пороков и страстей.

– Будешь в старости писать мемуары, обо мне не вспоминай,- улыбнулся Гена.

– Отчего?

– Не надо. Все свое я заберу с собой, а что оставлю, то уже записано не единожды во многих томах уголовных дел.

И показалось, что ему стало грустно. Вернее, даже не грустно, а как-то грешно. Словно, перед ним цепочкой пролетели все те его поступки, дела, которые и хотелось бы позабыть, но от подобного груза избавиться не было сил. А, наверняка, и возможности. Рядом с ним писатель позабыл о Кате, перестала болеть голова, и даже камера предстала теперь в совершенно ином свете. Как нечто неопознанное, но вполне понятное и настоящее. Как место, где можно было что-то понять или чему-то научиться. Конечно, не задерживаясь здесь более трех часов. На большее сил у него не хватило бы. И он это прекрасно знал.

– Как-то познакомился я с одной девицей,- снова улегшись на нары, начал рассказывать Гена,- падкой до мужицкого тела и водки. Жила она на окраине села, с дитем и бабкой. Пить и гулять ездила в город, дома еще стыдно было. Пропивала бабкину пенсию и возвращалась назад. В одном из кабаков мы с ней и сошлись. Она всерьез, я, как обычно. Думала, женюсь. Пить бросила, пошла на работу. Там же в деревне, в магазин, уборщицей. Месяц мы с ней душа в душу. Я забор наладил, дите ее не обижал, бабке за лекарствами в город ездил. Даже, пить не пил. Даже по выходным. И как-то раз она, дуреха, ночью после очередных жарких утех, слово за слово, обмолвилась, что собралась в магазине приличная выручка, и завмаг ее домой не забирает (обычное дело для сельских магазинов), а прячет там-то и там. Ах, дуреха, она, дуреха. Ей, что - просто слова, мне - сигнал. Она обмолвилась и забыла, как жена мужу очередную сплетню, только я ей был не муж, потому ничего не забыл. В ту же ночь вышел на улицу покурить и шмыгнул к магазину. Светло было, полная луна. В деревне тихо, красиво. Приятно работать. Магазин старый, но с сигнализацией на оконных решетках. Я тоже не промах и пока не старый. Взобрался на березу, росла она чуть ли не возле самой стены, перепрыгнул на крышу - старый потемневший шифер, а далее по нему пролез к дымоходу. Отопление в магазине было печное, старая труба доживала свой век. Оторвать возле нее доски обрешетки не составило труда, и через пол часа я уже внутри. Было так светло, что обошелся без фонаря, даже спички не зажег. Быстро нашел кассу, прихватил два пузыря и кольцо колбасы. Никаких следов, все аккуратно и незаметно. Тем же путем выбрался обратно. Заделал дыру в потолке и крыше, перелез на березу. Спускаясь вниз, только и услышал хруст веток да трест своей рубахи, как очутился на земле. Водка и колбаса в руках целые, а нога сломана. При чем, сразу понял, что сломал. Опереться, встать на нее уже не получилось. И хорошо помню, что взбирался на дерево и спускался с него одним и тем же путем, понимаешь, по одним и тем же сукам. Только, видишь разницу: туда лез порожним, а назад уже с грузом. Туда лез вор, который ничего не украл, а назад уже просто вор. И дерево не пустило, не приняло меня. Та говенная береза, будь она трижды неладна и трижды спалена в печи того самого магазина, не пустила вниз. А луна все также светила, и все также тишина лишь изредка содрогалась под трелями тамошних птиц, и я, содрогаясь от боли в ноге, дополз до ближайшего оврага, укутался в траву и выпил всю водку. Залпом без закуски. Лежал пьяный, одинокий и почти неживой, смотрел в небо, в его бесконечную глубину, где то там, то сям появлялись и исчезали звезды, и старался понять, отыскать свое место среди всей этой темноты. А утром меня обнаружили. Там же в канаве. Местный участковый. И я не сопротивлялся, ничего не скрывал, не врал и не хотел врать. Да, мог бы сжечь деньги или спрятать, поди докажи, что я их украл, взял бы на себя водку и колбасу, подумаешь, мелкое хищение, но не хотел. Не хотел из-за той березы, из-за того ночного неба и трелей тех ночных птиц, может, даже из-за той нелюбимой дурехи и того забора, который городил почти неделю. Не знаю... но не хотел. Мой грех, моя вина, свое заберу, чужого мне не надо.

Гена закончил и замолчал. Машинально потянулся к ноге, и писатель лишь только теперь увидел, что под штаниной у него повязка. Кусок некогда белого бинта туго обвивал ногу вора, будто и сам хотел ее утянуть, но волей или неволей хозяина, пока удерживался на месте.

– К чему я это все?- довольно неожиданно прервал тишину ее же автор.- Я - вор. И нет в этом никакого благородства, но я - вор и на большее не претендую. А ты пиши, коль ты - писатель.

И на этот раз он окончательно смолк. И глаза его уперлись в потолок. Возможно, вместо которого он и теперь видел то звездное ночное небо, где то там, то сям появлялись и исчезали звезды, и он старался понять, отыскать свое место среди всей этой темноты.

Как только в коридоре послышались шаги, оба постояльца практически одновременно встали. Камера отварилась, и писатель понял, что три часа прошло.

На самом деле, прошел всего лишь один час. Катя подняла в отделении небольшое восстание и сумела добиться освобождения плененного раба. По рабски гордо с опущенной головой он покидал изолятор, и даже приток свежего уличного воздуха не заставил ее поднять.

Катя ждала на тротуаре, рядом с парковкой. Нервно теребила в руках связку ключей от автомобиля, иногда больно ударяя брелком по новому маникюру.

– Привет,- выдавливая из себя улыбку, начал писатель.

– Здравствуй,- Катя дернулась вперед поцеловать его, но что-то ее остановило.

Они неловко переглядывались. И чем больше, тем все более нервно.

– Я потерял твои тапки,- не выдержал и снова начал он.

– Черт с ними. Они за все ответят,- улыбнулась она.

– Кто? Тапки?

– Козлы в погонах,- засмеялась Катя.- Мы их засудим. Я позвонила твоему адвокату.

– У меня есть адвокат?

– Уже да,- она, наконец, решилась и обняла его, правда, практически сразу же отстранилась.- Тебе срочно нужен душ. Поедем домой.