Чтение онлайн

В дальнем углу на одной из кушеток под громоздким верблюжьим одеялом что-то зашевелилось. Писатель напрягся, вслушался, но, кроме треска из камина, не было ни звука. Следом, к треску добавились стуки его трепещущего сердца. Прихватив с собой кочергу, он медленно шагнул навстречу неизвестному, шагать в данном направлении с пустыми руками не очень хотелось. Под одеялом снова что-то шевельнулось. Зашевелились и мурашки на его спине. Только в кино легко совершать подвиги, усмиряя свой страх, в жизни - нет пульта, способного переключить канал в самые волнующие моменты. А как бы он пригодился... Вот сейчас, включить передачу о путешествиях и оказаться на берегу соленого океана, слизнуть соль с соленой кожи и запить ее текилой, подсластить текилу чуть солеными губами прекрасной средиземноморской девы, зажмуриться от удовольствия и уснуть. Но зажмуриться пришлось от страха. Писатель вскинул руку с кочергой над головой, не очень понимая, как, в случае чего, пустить ее в дело, второй рукой резко сорвал одеяло с кушетки. Клубок из тел лишь слегка поерзал влево-вправо и издал несколько звуков, схожих на блеяние овцы, возвратившейся с луга домой. В переплетениях рук и ног, поп и тел, писатель заметил голову Патоша. И такая картина породила чувство надкусанного яблока: когда проглотил вкуснейший кусочек, а в оставшейся части увидел жирного желтого и довольного червяка, только на половину жирного желтого и довольного червяка. Голова Патоша излучала некое подобное спорное блаженство, и писатель, что было силы, ударил по ней. Не кочергой - ладошкой. Показалось, что клубок из тел зашевелился гораздо раньше, чем сама голова. Медленно шестеренки в креплениях этого механизма заскрежетали зубьями: кто - по часовой стрелке, кто - против. Патош открыл глаза. Несколько секунд он фокусировал взгляд на писателе. Это было непросто, видимо, одурманивший его туман рассеивался неохотно, цепляясь за встречные потоки воздуха. Еще спустя несколько минут клубок окончательно распутался в четыре полуголых тела, и только тогда Патош смог решительно зацепиться за край реальности, даже приподняться и присесть. Помимо него, на кушетке остались три девицы: юные, сексуальные и беспомощные.

– А, Бэ, Вэ, - кивнул в их сторону Патош и облизал пересохшие губы.

– Сука, ты, - еще раз замахнулся писатель, для солидности той рукой, в которой была кочерга.

– Постой,- чуть дернулся назад Патош,- я все объясню.

Но обещание не сдержал, а совершенно неожиданно обрадовался, как ребенок, честно и наивно. Писатель даже опустил руку, такой реакции он не ожидал. Ему ужасно хотелось размозжить эту дурную голову, но истерия, подобно той которую, он сейчас наблюдал, заставляла не только передумать, но и пожалеть этого бедолагу. Видимо, жизнь наказала его куда более сурово.

– Где мой телефон?- успокоившись, спросил писатель.

– Дурак, какой телефон!? Пойми, ты теперь с нами. Ты свободен. А свободному миру не нужна никакая связь, даже телефонная.

Патош продолжал качаться по кушетке, лапать спящих подружек и купаться в своей неадекватности.

– Гребанный наркоман, - сквозь зубы прошипел писатель,- хотя бы скажи, где мы?

– Мы в реальности. Мы с тобой, - он хлопнул по заднице одну из девиц, - с нами в реальности. Абсурд, фантастика, сон? Нет, это - реальность. И я всегда, всегда это знал. Только не знал способ, не знал, каким образом. Но Бэ, о, моя любимая, Бэ!

Он обнял одну из девушек, и писатель припомнил ее смутной образ из машины. Видимо, это она его усыпила, а теперь просто спала здесь, довольная и мягкая. О, как несправедлива жизнь!

– Она, она помогла мне, показала дорогу, - продолжал Патош, целуя спящую, куда попало (а попадало куда надо),- но я не мог один, не мог. Я обязан тебе. С первого дня нашего знакомства я видел в тебе человека, не пресмыкающееся существо, не слепца, лишенного возможности узреть видеть, а не смотреть, но человека. Смелого и доброго, а, главное, достойного, чтобы присоединиться к нам. Не злись, не спрашивай: почему и как?.. Знай, что иначе было нельзя. Только таким образом: тайно, решительно и быстро. Все великие дела происходят тайно, решительно и быстро, а наше дело, несомненно, великое.

Писатель отбросил в сторону кочергу. Обреченно выдохнул накопившуюся обиду и злость, затем отошел к столу и облокотился на него всей своей тяжестью. Усталость и безразличие завладели им. С одной стороны, похищение даже для Патоша было поступком, выходящим за пределы допустимого, с другой стороны, ему стало жалко этого больного бедолагу, ведь грани его сознания то ли от наркотиков, то ли от времени стерлись, и факт предстал фактом: Патош сходил с ума.

– Не думай, не думай на старый манер, все изменилось, - продолжил он нести чушь.- Мы изменились. Время, место, сама жизнь - все изменилось. Я знаю, сразу будет тяжело, особенно тебе, но мы справимся, мы должны.

– Ты болен, ты сошел с ума, тебе нужно обратиться к специалисту.

– О нет, нет, нет,- яростно отрицал Патош очевидное,- я, наоборот, прозрел, я выздоровел. Скоро ты все поймешь, но мы должны быть осторожны, не все так просто. Он предупреждал, что первые дни, а может, и месяцы нужно учиться.

– Чему?- окончательно потеряв смысл в его словах, спросил писатель.

– Жизни, первым шагам. Мы теперь все новорожденные.

– Так, ладно, пора заканчивать этот цирк. Который сейчас час? Сколько я здесь валялся и где мы?

Патош, кажется, даже его не слушал. Он снова обнял Бэ, смеялся и шептал ей что-то на ушко. Девушка понемногу начала приходить в себя. Сладко потянулась, издала птичий стон и перевернулась на спину. Патош гладил ее по голове, запутываясь своими кривыми пальцами в темно-русых копнах густых волос, затем привлек к себе и жарко поцеловал. Бэ крепко обвила его шею и прогнулась в талии, словно змея под тяжелым каблуком, только не от боли, а от удовольствия. Казалась, она готова ему отдаться, и писатель от неловкости момента кашлянул, обидчиво и громко. Это уже был верх наглости: терпеть жестокое похищение, находится, черт знает где, так еще и смотреть, как спариваются эти животные. Нет, такого удовольствия он им доставить не мог. И он кашлянул еще раз, громче и увереннее.

– Привет,- высунув голову, как из гнезда, поздоровалась с ним Бэ и чуть застенчиво добавила,- извини.

"Извини, о, детка, ты мне не на ногу наступила, здесь простым извинением не отделаться, это, в конце концов, преступление", - думал он про себя и на себя же обозлился за какую-то странную неловкость, возникшую в попытке выплеснуть эти мысли вслух. Словно кричать, ругаться, даже избить Патоша в данных обстоятельствах было делом нормальным и адекватным, а вот повысить голос на девушку - уже девиантность. Воспитание, слабохарактерность, жалость - причину подобной слабости он не до конца понимал и сам, что угнетало и раздражало еще больше. Может, это и есть тот пресловутый "стокгольмский синдром", хотя, скорее, славянское человеколюбие и терпеливость.

– Все хорошо, когда он поймет, будет еще благодарить, - словно прилипнув к телу Бэ, успокаивал ее или себя Патош.

– А ты уверен, что получилось?- насторожила своего ухажера девушка.

Патош, видимо, не ожидал такого вопроса или о некоторых обстоятельствах своего плана от уровня нахлынувших эмоций и свершений позабыл. На мгновение он замер, механизмы в его голове срабатывали поочередно, в таком же порядке запуская цепочку последовательных действий, направленных на восстановление равновесия между достигнутым результатом и вероятными ожиданиями. Он вскочил с кушетки. Оправился, отряхнулся, словно сбросил окутавшее его одеяло из опиумной шерсти и вернулся к реальности. По крайней мере, так показалось писателю. Видимо, эта девушка со странным именем, хотя, вероятно, это вовсе не ее имя, а очередная безумная выдумка Патоша, действовала на него отрезвляюще.

– Ты никогда не задумывался о том, что такое мир вокруг нас, - чуть неожиданно теперь она заговорила с писателем.- Вот мне было абсолютно ясно чуть ли не с детства, что все это пестрое, серое и грязное, все то, что мы называем обществом, работой, друзьями, любовью - все это пустое место. Мы рождаемся, взрослеем и живет пустой жизнью, которую кто-то заполняет различными установками, целями и задачами, только бы у нас появлялся смысл вставать утром с кровати, идти на работу, соблюдать традиции своего общества, плодиться, умирать, дружить или воевать. Как будто, все это сложная компьютерная программа, где каждый действует в соответствии с четко прописанным только для него алгоритмом, и этот алгоритм мы называем жизнью. Кто за этим стоит? Бог, скажешь ты. Нет, Бог - это вирус, отвечу я. Он проникает в тело файла и заражает его. Он не работает на систему, он разрушает ее.

– И только когда твой код взломан, ты можешь объективно оценить происходящее вокруг. Ты обретаешь независимость, свободу. От всего: денег, зависти, боли, даже времени,- вмешался в ее монолог Патош.

Возникла неловкая пауза. Будто, каждый еще раз перематывал в памяти запись услышанного.

– Ребята, под чем вы?- сдерживаясь от смеха, наконец, пробормотал писатель.

Ладно, когда Патош настигал его своими алогичными умозаключениями, к этому писатель уже привык, но еще и девушка. Массовая потеря благоразумия, или такие странные личности притягиваются друг к другу, словно магниты. Но при чем здесь он?..