Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию
Шрифт:
Каспер Зеелер из Гросс-Глогау в Силезии, ружейный мастер.
Франц Вильгельм из Пфальца, портной.
Вильгельм Анрау из г. Гельдерна в Нидерландах, портной.
Яков Андерсен из Монтау в Пруссии, сапожник.
Ганс Герике из Мекленбурга.
Затем следовали:
Иоганн Алльгейер из Безикгейма в Вюртембергской земле, главный повар, со своими людьми, как-то:
Иаков Ганзен из Тундерна в княжестве Шлезвигском, кухонный прислужник.
Иост Шафф из Касселя в Гессене, кухонный прислужник.
Ганс Лукк из Киля в Голштинии, поваренок.
За ними:
Троке фон-Эссен из Гамбурга, каретник.
Михаил Блуме из Виттенберга в Саксонии, помощник фельдшера.
Слуги юнкеров:
Слуги маршала: Петр Вольдерс из Риги, Ганс Карл Бёмер из Пирны в Мейссенской земле.
Слуга секретаря и дискантист: Матвей Гебнер из Прибора в Моравии; Мартин Ларсон из Вестероса в Швеции.
Слуги шталмейстера: Иоахим Бингер из Брилля в Мекленбурге и Ганс Линау из Мекленбурга.
Слуга камергера Альбрехт Зудоцкий из Олиты в Литве.
Слуга доктора Христоф Бухнер из Крейссена в Тюрингии.
Слуга гофмейстера Михаил Полль из Виттштока в Мархии.
Слуга г. Имгоффа Николай Фохт из Нейбруннена в Кобургской земле.
Слуга Фомы Мельвиля Питер Девис нз Эбердина в Шотландии.
Походного проповедника слуга Аксель Кэг из города Або в Финляндии.
За ними:
Георг Вильгельм фон Финкенбринк из города Митавы, в Курляндии, русский толмач.
Мартин Альбрехт, по рождению татарин-узбек, турецкий переводчик, которого продали Московиту.
Георгий Иванов-сын, и Марк Филиров-сын, оба армяне, толмачи с персидского.
Еще:
Мальчики при хранителях серебра: Христоф Кольб из Страсбурга и Гердт Кроссе из города Граве в Нидерландах.
Мальчик при трубачах Ивен Бартельсен из Шлезвига.
Мальчик при музыкантах Иост Адриан из Ревеля.
Мальчик погребщика Христофор Пудт из Гамбурга.
Мальчик мундшенка Войтешок Красовсшй из Салокова в Польше.
Конюший мальчик Ганс Пуденберг из Вольгаста в Померании.
Мальчик при собаках Иоганн Янсон, голландец.
Шкипера и боцмана, отправившиеся в Персию:
Михаил Кордес из г. Любека, шкипер.
Корнилий Клаус [85] Клютинг из Вордена в Голландии, шкипер.
Юрьен Стеффенс, главный боцман, из Любека.
Генрих Гарте, младший боцман, из Штаде.
Альбрехт Штюк, пушкарь, из Гамбурга.
85
Корнилий Клаус. Ниже он обыкновенно называется Клаусен (Clausen).
Петр Виттенкамп, боцман, из Гамбурга.
Матвей Мансон, боцман и парусник, родом из Швеции.
Петр Веде, Клаус Клауссен, Вильгельм Румп — боцмана из Любека.
Корнелий Иостен, корабельный плотник, из Смоланда в Швеции.
Михаил Глёк, юнга из Любека.
Все эти лица частью поехали с нами из Германии, частью присоединились к нам на пути. К ним мы прибавили еще в Москве 30 великокняжеских солдат и офицеров с четырьмя русскими слугами. Таким образом, вместе с господами послами, это путешествие в Персию совершили 126 человек.
Глава XVIII
(Книга II, глава 2)
Часть весьма трудного и опасного мореплавания
Когда теперь все вещи были вполне приготовлены, господа послы со всеми людьми, находившимися при них, 22 октября 1635 г. в добром порядке выехали из Гамбурга и 24 того же месяца прибыли в Любек, где отдыхали 2 дня, пока наши вещи и утварь, вместе с 12 верховыми лошадьми, грузились у Травемюнде на судно. 27 последовали [за ними] и господа послы, а около полудня [того же дня] большая часть людей была уже на судне. Наш корабль был совершенно новый, никогда еще не ходивший под парусами.
Когда мы только что оттолкнули судно от берега и хотели выводить его из гавани, вдруг из моря в реку Траве полилось весьма сильное и необыкновенное течение, несмотря на то, что ветер был с суши к морю — чему некоторые корабельщики очень дивились. Вследствие этого наш корабль был отнесен к двум другим большим судам, стоявшим в то время в гавани, повредил их несколько и сам до того запутался, что пришлось трудиться и стараться более трех часов, пока удалось освободить его и вывести из гавани на рейд. Некоторые из нас сочли это за дурное предзнаменование для нашего начинавшегося путешествия: к сожалению, печальный конец доказал, что они были правы.
Один из нас отослал с судна в Лейпциг своему доброму другу такого рода прощальное стихотворение [86] :
Германия! Меня защиты ты лишила С тех пор, как даль меня из рук твоих сманила. Прощай, о мать моя! Ах, не тужи в слезах О том, кто весел так был на твоих руках! Я лучшую тебе ведь оставляю долю: Мне друга сбереги! Всего получит в волю Пусть от Фортуны он! Пусть славу и почет За добродетели в награду он найдет. Остался с Феба ты, мой милый друг, народом, Я ж к варварам плыву, навстречу злым невзгодам. В объятьях милой ты заснешь спокойным сном, Меня Фетида здесь страшит холодным дном. Из дома гонишь ты заботы прочь и горе, Со страхом я гляжу, как вкруг бушует море; Ты дуновением из милых уст польщен, Я злою бурею, быть может, поглощен. Но Кто тебе дал все, Кто в счастье охраняет, Тот бдит и надо мной. Я верю, Он склоняет В грядущем все дела счастливо к заключенью: Мы оба вознесем Ему благодаренье!86
Прощальное стихотворение. Мы помешаем его, а также и некоторые другие сонеты и стихотворения Павла Флеминга, приводимые Олеарием, в переводе размером подлинника, чтобы дать читателю некоторое представление о тех поэтических прибавлениях, которыми автор снабдил свою книгу. Стих Флеминга — 6-стопный ямб с цезурою после 6-го слога.
На следующий день, 28 октября, рано утром в 5 часов, посвятив час молитве, мы, во имя Божие, стали под паруса. Ветер был вест-зюйд-вест; к полудню он стал весьма сильным и наконец перешел в бурю, продолжавшуюся всю ночь.
Тут мы заметили, что большинство наших моряков в искусстве мореплавания были столь же стары и опытны, как наше судно, в первый раз выходившее с нами в море. Приходилось считать чудом, что наша мачта, весьма опасно качавшаяся из-за новых канатов, не повалилась через борт в первый же день.
29 того же месяца ночью мы подошли слишком близко к берегу Дании, который нашим штурманом принят был сначала за остров Борнгольм. Наш курс был направлен на берег Сконии, и мы вскоре с опасностью для корабля и жизни сели бы на этот берег (тем более что лот уже показывал не более 4 сажень), если бы начавшийся день не открыл нам берега и мы не успели изменить тотчас свой курс. Около 9 часов мы имели остров Борнгольм вправо от себя.
Так как в течение этого дня сначала замечался слабый ветер, то мы подставили ветру все паруса. Под вечер около 10 часов мы не ждали никакой опасности и думали после невзгод прошлой бурной ночи провести время спокойно. Посол Брюггеманн, видя, что ветер треплет паруса, предположил, что курс взят неправильно, и увещевал штурмана быть повнимательнее; тот, однако, успокоил нас, говоря, что перед нами открытое море. Вследствие этого мы, идя на всех парусах, наскочили на скрытую плоскую подводную скалу и сели. Жестокий шум и треск корабля так нас поразили и испугали, что мы уже думали, что здесь закончится наше плавание, а с ним вместе и жизнь наша. Сначала мы не знали, в какой местности нам следовало предполагать себя. Было как раз время новолуния, когда из-за темной ночи нельзя было видеть впереди себя даже на расстоянии корпуса корабля. Хотя мы, вывесив фонарь и дав несколько выстрелов из мушкета, и звали на помощь, надеясь на близость суши и людей, но сначала не слышно было ничего в ответ и утешение нам. Корабль стало кренить, и тут среди больших и малых начались плач, вопли и причитания. Многие из нас, в страхе смерти, бросались на колени и навзничь, кричали и взывали к Богу о помощи и спасении. Сам шкипер плакал как дитя и был так поражен неожиданностью, что не знал, что делать. Я и друг мой Гартман Граман уговорились, если дело дойдет до кораблекрушения, заключить друг друга, по старой привязанности, в объятия и таким образом помереть; мы сели поэтому вместе и ждали гибели. Другие добрые друзья прощались между собою, а большинство делали обеты перед Богом, обещая, в случае спасения, пожертвовать, кто что мог, в пользу бедных: эти обещания и были сдержаны, и из обещанных и подаренных денег дано было потом бедной и благочестивой девушке в Ревеле приданое к свадьбе. Между прочим на судне представляло весьма жалостное зрелище, как сынок посла Крузиуса, Иоганн Филипп, девятилетний мальчик, стоя на коленях и с поднятыми к небу руками, беспрестанно громко взывал: «Ах, спаси меня, сыне Давидов!» К этому наш полевой проповедник прибавлял: «Господи! Если Ты нашей мольбы не желаешь услышать, то услышь хоть это невинное дитя!» Бог помиловал нас, и хотя из-за высоких волн наше судно не раз двигалось вперед по поверхности скалы, не раз поднималось и опять грузно опускалось и получало один толчок за другим, оно все-таки осталось цело, и мы в нем спаслись. Когда временами на нас налетал сильный шквал и одна волна за другою обрушивались на судно, всякий раз возобновлялся вопль, и мы думали, что с нами покончено.