Чтение онлайн

Между Ревелем и Нарвою, в двух милях от рыцарского имения Кунда, невдалеке от приходской церкви стоит старая развалившаяся часовня, к которой живущие кругом ненемцы ежегодно около дня Благовещения целыми толпами отправляются на паломничество. Некоторые из паломников на коленях и нагишом ползают вокруг лежащего в часовне камня и приносят жертвы от кушаний своих, чтобы вымолить и себе и своему скоту благоденствие в течение года и выздоровление в случае болезней. Во время этих паломничеств является и много разных маркитантов. Кончалось дело не раз обжорством, пьянством, блудом, убийством и другими грубыми пороками. В наше время эти безобразия все еще не были вполне уничтожены, хотя местные проповедники много над этим потрудились и успели все-таки ослабить их несколько.

Эстонцев считают народом колдунов и говорят, что колдовство так распространено между ними, что старики учат ему молодежь. Некоторые из них запомнили из волшебных обрядов, которым учили их отцы и предки, одни лишь приемы того или иного дела; они убеждены, что стоит им упустить эти приемы, и в делах у них не будет удачи. Когда они режут скот или готовят пищу или варят пиво, они всегда, раньше чем вкусить чего-либо, бросают или выливают часть [употребляемого в пищу или питье] в огонь или в иное место, чтобы она там пропала. С малыми детьми они также устраивают свои фокусы. Нам сообщали, что некоторые, замечая беспокойство детей в течение шести недель [после рождения и крещения], тайно крестят их вновь и дают им другое имя, ссылаясь на то, что дитя получило неправильное и неудобное имя, вследствие чего оно и беспокойно. Так как они очень склонны к колдовству и в то же время обременены тяжелою работою, то следовало бы думать, что они (раз они в состоянии так поступать) сделают со своими господами и управляющими то же, что в свое время делали волшебники в Италии. Об этом отец церкви Августин в сочинении «De civitate Dei» пишет, что в его время рассказывали, будто некоторые хозяева в Италии, при помощи особо приготовленного сыра, превращали гостей, отведывавших этого сыра, в лошадей и быков, заставляя их в таком виде исполнять хозяйскую работу; после же работы они их опять возвращали к прежнему сознанию.

У этого народа отчасти весьма странные взгляды на загробную жизнь. Священник деревни у Риги сообщал, что латышская женщина положила в гроб к трупу своего мужа иголку и нитку. Когда ее спросили о причине этого поступка, она сказала: «Чтобы муж ее на том свете имел чем чинить свое платье, если оно разорвется, и не служил бы посмешищем для других людей».

Ввиду такой простоты и такого невежества, которые у некоторых людей царят в делах божественных (а вызвано это, в большинстве случаев, тем, что господа не следят строго за слушанием их людьми Слова Божия), возникло [в народе] презрение к Слову Божию и к св. таинствам. Пробст в Люггенгузене, лежащем недалеко от Нарвы, г. магистр Андрей Безик, мой добрый приятель, рассказал мне, например, несколько случаев [подобного отношения к религии]. Между прочим, однажды позвали его к старому ненемецкому крестьянину, лежавшему на смертном одре, и попросили причастить больного. Когда пробст спросил, почему теперь крестьянин желает принять св. причастие, а, будучи здоров, несколько лет не обращал на него внимания и не принимал, то ответ дан был такого рода: «Друзья его уговорили [поступить так], чтобы в случае, если он не поправится, все-таки можно было честно похоронить его на кладбище». В другом случае крестьянин в весьма постыдных, омерзительных и богохульных выражениях насмехался над своим соседом, когда узнал, что тот ходил к св. причастию.

К подобному варварству, помимо указанной причины (т. е. тяжкой работы), отчасти дан был повод некоторыми неучеными и неловкими проповедниками: ведь некоторые дворяне, имеющие право патроната или назначения священников, определяли проповедниками учителей детей своих, как бы плохи те ни были.

Когда об этих непорядках и высокоопасном состоянии христианской церкви стало известно достохвальнейшей короне шведской, то, по почину весьма заслуженного перед государством шведским и церковью государственного канцлера г. Акселя Оксеншерны (блаженной памяти) были приняты ревностнейшие меры, чтобы изменить их и привести в лучшее состояние. И, таким образом, лет с 18 тому назад сделано было похвальное распоряжение, чтобы сельские священники ежегодно имели собрание под председательством епископа, живущего в Ревеле на Вышгороде, и там бы обсуждали благосостояние церкви и продолжение истинного богослужения. Тут же происходят диспуты и объяснения по разным предметам, что является как бы экзаменом для сельских священников и заставляет их заглядывать в книги и быть прилежными.

На этих собраниях и при первых визитациях, назначавшихся в то или иное время, обнаружились иные столь дурные проповедники, что даже на самые главные вопросы они давали ответы плохие и глупые — к общему удивлению и сожалению.

При столь необходимой реформации и улучшении ненемецких церквей похвально действовал г. магистр Генрих Стааль, ныне суперинтендент в Нарве, ученый человек, переведший на эстонский или ненемецкий язык «Малый катехизис» Лютера, Евангелие с толкованием и много других нужных книг, которые были напечатаны и могли оказать пользу и тем, кто не в состоянии ходить в церковь.

Не меньшей славы в этом деле заслуживает ученейший в свое время человек г. Генрих Брокман, сначала профессор греческого языка, потом проповедник ненемецкого сельского прихода, переведший много лютеранских церковных песен и псалмов на эстонский язык в стройных стихах, которые теперь поются в церквах.

Формула [эстонской], или ненемецкой клятвы [98] : «Теперь стою я, NN, здесь, как ты судья, от меня требуешь, для того, чтобы по справедливости заявить, что эта земля, на которой я стою, Божья и моя заслуженная земля, мне принадлежавшая и в моем пользовании находившаяся издавна. В этом клянусь я Богом и его святыми; пусть Бог судит меня за это в день страшного суда. Земля эта Божья и моя заслуженная, мне и отцу моему издавна принадлежавшая и находившаяся в нашем пользовании. Если я клянусь неправильно, то пусть клятва ляжет на тело и душу мою, на меня и на детей моих и на все мое благосостояние вплоть до девятого колена…».

Латыши около Риги, как рассказывают, кладут кусок торфа на голову и берут белую [т. е., некрашеную] палку в руку и, клянясь, говорят: «Если клятва их лжива, то пусть и они и их скот так же засохнут, почернеют и обеднеют».

Как сказано, это народ, живущий в рабстве и в тяжкой работе. Поэтому у них не найти много больше того, что на них или при них, кроме разве их жилищ в деревнях. Им оставляют лишь столько земли для хлебопашества, чтобы они еле-еле могли пропитать себя и своих детей в течение года. В некоторых местах, где много лесу, они уходят в лесную глушь, тайком устраивают себе там пашни, сеют и собирают зерно и закапывают его в землю. Если начальство узнает об этом, то зерно у них отнимается, а крестьянина [поступившего так] наказывают и бьют шпицрутенами.

Вот каково обычное наказание, к которому их приговаривают: они должны снять рубаху с тела и обнажиться до бедер, затем лечь на землю или дать себя привязать к столбу. После этого другой ненемец должен бить их шпицрутенами: количество шпицрутенов назначается, глядя по проступку. Берут обыкновенно пару шпицрутенов и бьют так сильно, что кровь струится с тела. Особенно плохо приходится наказанному, если господин скажет: «Selcke nahk maha pexema» [99] , т. е. бить так, чтобы «содрать со спины кожу».

Это грубый, суровый народ: поэтому они часто предпочитают такое наказание денежному штрафу. В латышской земле на дворе господина де-ла-Барр нам рассказывали достоверные лица такого рода случай. Старый крестьянин в этом поместье, за какой-то проступок, должен был лечь, чтобы получить шпицрутены. Так как это был очень старый человек, то супруга де-ла-Барра, из жалости к нему, просила, нельзя ли заменить наказание небольшим денежным штрафом, например, в один шведский талер или 8 грошей.

Крестьянин, однако, поблагодарил за такую милость, разделся и лег наземь, говоря: «Я в свои старые годы не хочу допускать новшества и вводить перемены; буду поэтому доволен тем наказанием, которое несли отцы мои».

Впрочем, у них мало имеется денежных средств, так как часто им оставляют одну лишь жизнь и ничего больше. И если господа что-либо упустят в строгости, то за них дополняют управляющие. У каждого господина (они зовут их Isand) имеются в поместьях приказчики и помощники приказчиков. Последних зовут Kubias, а управляющих ненемцы называют Juncker. В особенности если эти последние не получают определенного жалованья от своих господ, но должны получать ею от крестьян, то они мучат этих бедных людей так, что те доходят до отчаяния. Немного лет тому назад произошел случай, известный во всей Лифляндии, когда такой преследуемый крестьянин, у которого управляющий хотел отнять и средства к пропитанию, в отчаянии удавил в своем доме по очереди жену и маленьких детей, а затем и сам повесился. Когда утром управляющий пришел, чтобы выполнить свою угрозу о продаже имущества и вошел в темный дом, то он головой задел за ноги удавленных; увидев жалкое зрелище, он испугался и выбежал назад: наверное, потом он раскаивался, почему не поступил более милостиво с крестьянином. Ввиду рабской тяжкой и трудной жизни их, лифляндцы сочинили о них такого рода стихи:

________