Чтение онлайн

– Курсант Покровский! – шепотом сказала Аня. – Вы меня долго будете у порога держать?! Илья! Я и так замерзла, а ты еще меня в этом холодном курятнике держишь! А обещал чай с зефиром!

Обещал! На зефир в шоколаде, на оранжево-коричневую коробку этой вкуснятины, Илья потратил почти половину своей курсантской зарплаты. Он получал в месяц три рубля пятьдесят копеек, а за зефир отвалил полтора рубля. Пришлось переплатить, потому что достали ему дефицитную коробочку «из-под полы». У курсанта Ефремова, носившего кличку Высоцкий – он все песни этого запрещенного, как говорили про него – «блатного», поэта и певца знал, – была подружка, мамаша которой работала в магазине. Через нее и доставали зефир в шоколаде, чтобы не стоять в очереди из ста человек.

Чай вахтенные курсанты потихоньку кипятили самодельным кипятильником в пол-литровой банке. Как только вода вскипала, прямо в банку кидали щепоть чаю индийского – «со слоном», накрывали банку газетой и спустя пять минут разливали по стаканам душистый напиток.

А когда удавалось разжиться банкой растворимого кофе, то это был просто праздник живота. Банка стоила шесть рублей, и чтобы ее купить, скидывались несколько человек, а потом растягивали удовольствие, экономя ароматный порошок. Самое вкусное вечернее лакомство – стакан черного растворимого кофе и половинка мягкого бублика с маком! Половинку бублика аккуратно пилили ножом вдоль и смазывали внутри маслом. Да погуще! Вот это праздник!

А зефир в шоколаде – это не просто праздник, это счастье.

– Ты ешь зефир, не смотри на него, – поторапливал Аню Илья и делал страшные глаза Высоцкому, который нагло сел им на хвост и жрал уже третью зефирину. «Вот паразит! Можно подумать, что я тут для него старался!» – подумал про приятеля Покровский, а вслух сказал:

– Саня, иди-ка, прогуляйся по этажам, все-таки дежурство, а не курорт!

Ефремов с шумом втянул в себя остатки чая из стакана, облизнулся, кинув взгляд на зефир, и на всякий случай сказал:

– Вы, это… Еще штучку оставьте мне, ага?!

– Иди, «штучка»!

Илья почти вытолкал взашей курсанта из дежурки и подлил Ане в стакан чайку погорячее и покрепче.

В голове у него бродили самые невероятные мысли относительно их необычного ночного свидания. До этого у них были только посиделки в читальном зале библиотеки да прогулки по парку при луне. Ну, еще целовались до одури в кино и на улице! В этом Аня курсанту уступила через неделю знакомства. Ему, конечно, поцелуев было мало, и Покровский очень надеялся на эту ночь. Хотя условия для свидания были совсем «не стерильные». В дежурке был старый диван, обитый коричневым кожзамом, который потрескался на выпуклостях, а местами вытерся до ткани, колченогий стол и такой же колченогий стул.

Но диван облюбовал курсант Ефремов и делал вид, что намеков не понимает. Он быстро вернулся с обхода дворца, уютно устроился на потертой коричневой спине мебельного монстра, отбивал ритм ладонью на собственном сытом пузе и напевал что-то, жутко фальшивя.

«Надо было ему оставить зефиринку, может, он свалил бы с дивана и погулял подольше по этажам!» – с тоской подумал Илья.

– Ну, мы, пожалуй, пойдем, прогуляемся по дворцу! – Он решительно взял Аню за руку и потянул ее к двери.

Ночью дворец был похож на старинный замок, темный и пустой. В одних местах гул шагов разносился по всему зданию, в других была глухая тишина, которая, словно черный театральный занавес, перегораживала пространство, и звуки запутывались в нем и угасали, едва возникнув. В коридорах и переходах дворца страшно было говорить во весь голос: о том, какая там акустика, знали все. Но если днем об акустике можно было не думать, то ночью не думать было нельзя, потому что было страшно.

Илья чувствовал, как Аня вцепилась в его пальцы. Ему это нравилось. «Боится, крошка! И я выгляжу рядом как защитник! Хотя от кого тут защищать ее?! Вот на темной улице или на танцах, если б на нее кто-нибудь набросился, я бы спас ее от смерти, и тогда она отдалась бы мне, как победителю. Хорошо быть победителем!»

Они устроились на широком подоконнике. Окно выходило в парк, темный и мрачный. За холодным стеклом свистел ветер, и стекло от этого слегка дребезжало, а из узких щелей рамы задувало так, что скоро Аня замерзла. Илья говорил шепотом. В полный голос говорить было нельзя: звуки разносились по зданию, бились в стекла и отскакивали от потолка, и от этого было страшно. Он шепотом рассказывал ей о своем детстве, которое прошло в маленьком поселке на острове в устье Северной Двины, о друзьях, которые остались в его родном городе.

Она хотела прервать монолог, сказать, что замерзла, и уже открыла рот, как где-то в глубине дворца послышался шум.

– Тсс! – прошептала Аня, прикрыв ладошкой рот.

Илья замолчал, прислушиваясь. Ему тоже показалось, будто где-то рядом рассыпалась гора картонных коробок из-под обуви. Было или показалось?! Скорее показалось, так как никакой горы из коробок во дворце не было – это он точно знал. Но тогда что они слышали?! Слышали же! Причем оба!

Или это коллективная галлюцинация?! А что, вполне может быть!

Они сидели, вцепившись друг в друга холодными пальцами, и прислушивались к тишине. Никакие коробки больше никуда не падали.

– Показалось! Тут такое бывает! – Аня осмелела и сказала это громко, и тут же ей ответило эхо. – Вот! Слышишь! Тут особая акустика. Есть залы, где даже шепот слышно и любое тайное слово тут же становится известным всем.

Все сказанное Аней, все слова, все буквы, собранные в строчки, посыпались в лестничный пролет, словно орехи в мешок, и пропали в темноте.

Стало еще холоднее, наверное, от страха, который подобрался к ним.

– Я боюсь! – шепотом сказала Аня и придвинулась поближе к Илье.

– Не бойся! – стуча зубами, ответил он и обнял ее.

Они посидели в тишине, и только он открыл рот, чтобы продолжить рассказ о своем детстве, как на этаже, находящемся двумя десятками ступеней выше их пристанища, послышались осторожные шаги и голоса.

От этих звуков у них мурашки побежали, и Илья от страха крикнул в темноту:

– Эй! Кто там?

Эхо повторило вопрос несколько раз, а в ответ раздался женский смех, а потом шарканье ног, как будто невидимые танцоры исполняли на паркете менуэт, и в такт шагам прорывались звуки музыки, будто отдельные ноты сваливались с линеек нотного стана, и падали в пустоту: ре, ми, соль, си… И с особым звуком какой-нибудь диез или бемоль – бамс!!!

Где-то заплакал ребенок, и плач его тут же перебила колыбельная, в которой не было слов, только «баю-бай, баю-бай». За колыбельной – оркестр с мазуркой, за мазуркой – женский смех, за ним – соло на пиле в сопровождении бормашины, потом – конский топот и снова – картонно-коробочный обвал.