Чтение онлайн

– И?.. – спросил Сербер.

– Плюс или минус? – сказал Бете. – Прибавить или вычесть? Я бы сказал, лет через девяносто или около того – с того момента, когда началась кратковременная аномалия солнечной температуры, то есть с 1938 года. Скажем, через восемьдесят два года или около того.

– То есть в 2028 году, – сказал Сербер.

– Да, где-то так, – согласился Бете. – 2027, 2028, 2029.

– И насколько сильным будет этот удар? – спросил Сербер.

Бете вновь взялся за логарифмическую линейку. Оппи вынул из кармана свою. Теллер взял мел и принялся писать на большой доске, висевшей на сцене сбоку, рядом с экраном, а остальные считали на бумаге карандашами и авторучками.

– Сильным, – заявил Бете с воодушевлением отличника, завершающего ответ на экзамене.

– Чертовски сильным, – подтвердил Оппи несколько секунд спустя.

Сербер непристойно выругался и спросил:

– У кого-нибудь еще получилась шестая степень?

– Да, шестая, – отозвался Ферми.

Оппи почувствовал, что у него сдавило грудь. Но его собственная логарифмическая линейка подтверждала результаты, полученные коллегами.

– Поскольку поверхность Солнца – его фотосфера, его видимый диск – непроницаема для того, что происходит внутри, весь этот слой, всю фотосферу, вывернет изнутри наружу и отбросит.

– Отбросит… – повторил Альварес, как будто пытался убедиться, что правильно расслышал сказанное.

– Вот именно, – сказал Оппи. – Фотосфера имеет эффективную температуру 5,8 тысячи градусов по Кельвину, но ее выброс унесет с собой окружающую корону, температура которой составляет уже миллион по Кельвину. Естественно, выброшенная оболочка будет остывать по мере расширения, но останется достаточно горячей, чтобы расплавить поверхность любого каменистого тела до расстояния… – Он переместил движок, а затем передвинул стеклянный бегунок с кроваво-красной волосяной линией и получил ответ: – …примерно одна и две десятых астрономической единицы.

– По определению, – зловеще произнес Альварес, – астрономическая единица – это расстояние от Солнца до Земли.

– И значит… – проговорил Ферми.

– …И значит, – подхватил Оппи, – Земля будет уничтожена сверхгорячим солнечным выбросом, и наша Луна, конечно, тоже. И обе внутренние планеты.

– Меркурий и Венера, – подсказал Теллер.

– А как насчет Марса? – осведомился Бете.

– Сколько до него? – спросил Альварес. – Одна и четыре?

– Скорее, полторы, – ответил Оппи. – Да, он должен остаться практически невредимым, хотя, думаю, там можно будет наблюдать роскошный фейерверк, когда разреженная плазма достигнет орбиты.

– Поверхности Меркурия, Венеры, Земли и Луны будут разрушены, – сказал Теллер дрожащим от потрясения голосом и снова повернулся лицом к своим коллегам. Уничтожение, о котором они говорили, превышало своим масштабом даже то, что он мог себе представить.

– Вы правы, – сказал Оппенгеймер. – Океаны испарятся, и все это случится году примерно в 2028-м. Вскоре Солнце успокоится и вернется к ровному свечению, как и прежде, но населенная поверхность Земли превратится в шлак.

– На Венере может быть жизнь, – сказал Бете. – Не могу представить себе там ничего разумного, но тем не менее потерять другую… как это называется? Другую экосистему. Мы должны послать туда корабли, попытаться собрать образцы.

– Ханс, ради бога, – сказал Альварес. – Мы потеряем свою экосистему.

Бете кивнул и повернулся к Роберту.

– Но все мы исходили в основном из данных, приведенных в ваших работах. Оппи, вы уверены в них? Ваши вычисления…

– …не всегда точны, – признал Оппи. – Прошу вас проверить меня. Я буду очень рад, если… но…

Он глубоко затянулся трубкой, и фразу за него закончил Фейнман:

– Но если вы не ошибаетесь, то человеческой расе осталось жить менее ста лет, а потом…

– А потом, – сказал Оппи, ощущая, как сердце отчаянно колотится в груди, – разрушителем миров станет само Солнце.

Японцы объявили о капитуляции две недели назад, 15 августа 1945 года, но до официальной церемонии, которая должна была состояться на борту американского линкора «Миссури», оставалось еще несколько дней. В конце концов японцы добились главного, о чем говорили еще год назад, летом 1944 года, когда впервые начали прощупывать почву для возможной капитуляции: их божественный император Хирохито сохранит за собой Хризантемовый трон. Иного решения вообще не могло быть: послевоенному миру требовалось авторитетное собственное правительство на Японских островах. Но Трумэн продолжал настаивать на безоговорочной капитуляции и не делал уступок Хирохито до тех пор, пока американцы не сбросили две атомные бомбы, то есть пока не установился новый мировой порядок.

Эдвард Теллер, к немалому удивлению Оппи, пригласил его прогуляться. Стоял жаркий день конца августа; Роберту такая погода нравилась, а вот полноватый Теллер был создан для более прохладного климата. Глазам Оппи хватало для защиты от яркого света полей шляпы, тогда как на Теллере были солнцезащитные очки такого же темно-зеленого цвета, что и материал, получивший название «тринитит» – стекло из расплавленного песка, покрывавшее поверхность кратера от взрыва на испытаниях «Тринити».

Они шли медленнее, чем обычно передвигался Оппи. Дело было не в том, что венгр был намного меньше ростом, а в том, что у Эдварда после несчастного случая, случившегося с ним в двадцатилетнем возрасте, вместо одной ноги был протез. Оппи всегда сочувствовал ему еще и по той причине, что его родная мать родилась с сильно недоразвитой и деформированной кистью правой руки и всю жизнь пользовалась механическим протезом.

Некоторое время они плелись по утрамбованной дороге, удаляясь от лабораторного корпуса. Теллер вытер пот со лба рукавом голубой рубашки и широким взмахом руки обвел всю Гору.

– У нас тут собрана величайшая коллекция, позволю себе употребить это слово, гениев, какую только видело человечество. Оппи, как вы называли нас?

Неуправляемые коты, подумал Роберт. Но вслух сказал:

– Светила.

Голос Теллера звучал глухо, как рокот товарного поезда, проезжающего вдали среди ночи.

– Замечательно! Светила! Кто мог бы лучше нас решить такую проблему?

Оппи покачал головой.

– Решить? Вот-вот наступит конец света. Все это не что иное, как деление на нуль; решать просто нечего.

– Вы ведь родились здесь, в Штатах, да?

Оппенгеймер нахмурился на этот non sequitur [35] , перешагнул через выбоину в дороге и сказал:

– Да, в Нью-Йорке.

– Поэтому вы в некотором роде отклонение от нормы. Взгляните на наших коллег. Я, как и многие другие физики, родом из Будапешта. Бете – из Страсбурга. Ферми? Из Рима. Сегре – из Тиволи. Пайерлс – из Берлина, и Фукс, полагаю, тоже родился где-то в Германии.