Чтение онлайн

Царевич Арджуна усомнился в своем долге, Альфред Нобель изменил свою судьбу. Но хотя первый узрел неземные видения, а второй был предшественником Оппи в роли создателя самой мощной искусственной взрывчатки в истории, ни тому, ни другому не довелось заглянуть в самое пекло ада, как сделал Оппи. И пусть Нобель видел свой собственный преждевременный некролог, зато Оппи недавно получил предварительное извещение о кончине всего мира, хотя…

– Можете не кусать, – услышал он голос Раби. – Могу гарантировать, что она золотая. Мне сказали – двадцать три карата.

Оппи повернулся, чувствуя, что его щеки вспыхнули:

– Извините.

– Вовсе не за что, – ответил Раби, который был на добрую голову ниже ростом, чем Оппи. – Маргарет хотела нацепить ее и пройти похвастаться. В старом районе – ни в коем случае. В этом? Да тут у многих мамаш серьги стоят дороже.

Оппи тоскливо улыбнулся и положил медаль на место.

Сорокасемилетний Раби походил бы на Силарда, но был не столь толст и не имел во взгляде шаловливой язвительности, отличавшей последнего. Он сел в кресло и жестом указал Оппенгеймеру на другое.

– На чем мы остановились?

– На международном контроле, – ответил Оппи. – Два месяца назад я побывал у Трумэна. Он непоколебимо уверен, что Советы никогда не смогут обзавестись собственным атомным оружием, но…

Рабби кивнул.

– Но они, конечно, смогут. С этим понятно. Значит, это должны быть Объединенные Нации?

Разговор был непростым и изрядно утомлял, но все равно Роберт испытывал дрожь восторга, которую, как он надеялся, он скрыл лучше, чем смущение несколько мгновений назад. Персональный визит к президенту, обед с государственными деятелями и промышленными магнатами; пьянящие разговоры вроде нынешнего о том, как навести порядок в мире – если бы те мальчишки, которые бросили его с раскрашенными гениталиями в холодильник, если бы Патрик Блэкетт, который счастливо не съел приготовленное Робертом яблоко и успел с тех пор переехать из Кембриджа в Манчестер, если бы Джин могла видеть его сейчас…

Все, кроме Джин, его видят. Его портреты печатают в газетах по всему миру, его имя ежедневно повторяют сотни тысяч языков. Он знал, что деньги и слава достанутся тому, кто преуспеет в создании атомной бомбы. Вот почему он добивался этой должности: чтобы удовлетворить аппетиты Китти и, следует признать, свои собственные. Но когда Гитлер в страхе перед советскими войсками, находившимися всего в двух кварталах от рейхсканцелярии, прострелил себе череп из «вальтера», Оппи почувствовал, что награды ускользают от него, и даже парады победы, которые проводили союзники, не разубеждали его в этой истине.

Вчера, в Рождественский сочельник, сравнялось двадцать недель с того дня, как их «Малыш» уничтожил Хиросиму; сто сорок беспокойных ночей, сто сорок утр и вечеров со статьями в утренних газетах и сообщениями в вечерних радиопередачах. Удивительно, насколько быстро регулярное появление собственного имени в новостях может превратить человека в ярого приверженца четвертой власти. До него даже доходили слухи о том, что он станет человеком года журнала «Тайм» вслед за Айком, который удостоился этой чести в прошлом году, и Джорджем, который заслужил ее годом ранее.

Айк.

Джордж.

Эта фамильярность не была наигранной, нет-нет, ни в коей мере. Именно так он обращался в разговорах к генералу Дуайту Д. Эйзенхауэру и начальнику штаба сухопутных войск Джорджу Маршаллу.

А сейчас он сидел в кабинете нобелевского лауреата и набрасывал проект нового мирового порядка, в отличие от безумных замыслов Гитлера, направленный на всеобщее процветание. В прошлом месяце была создана Ассоциация ученых-атомщиков, и Оппи уже работал над своим эссе для запланированной ассоциацией книги «Один мир или ничего». И он сам, и Раби, и Силард, и Вигнер, и Бор, и Бете, и многие другие быстро сошлись на том, что единственный путь, который позволил бы избежать безумной гонки вооружений, – передать контроль над атомными вопросами в руки международного органа, и зарождающаяся Организация Объединенных Наций, которой всего два месяца от роду, представлялась им всем наиболее подходящей инстанцией.

– Да, – сказал Оппи, заново раскурив трубку. – ООН представляется самым подходящим выбором. Первое заседание Генеральной Ассамблеи откроется через… шестнадцать дней?

– Для продвижения этой идеи необходимо подобрать подходящего человека, – ответил Раби. – Я слышал, что Дин Ачесон склонен предложить Дэвиду Лилиенталю возглавить консультативный комитет при президенте.

Оппи кивнул:

– С Лилиенталем я незнаком, а вот с Дином разговаривал еще в сентябре. Я сказал ему, что большинство из нас, участников Манхэттенского проекта, решительно не расположены продолжать работу над оружием, что мы против диктата над нашими мыслями и чувствами.

– Большинство, – повторил Раби, скорее, подчеркивая это слово, нежели сомневаясь в нем.

– Ну, конечно, остается Теллер и…

– Теллер! – Раби произнес эту фамилию так, будто плюнул. – Я никогда не понимал его позиции.

– Я тоже, – ответил Оппи. Он услышал отдаленное дребезжание дверного звонка и, вопросительно вскинув брови, взглянул на Раби.

– Хелен откроет, – сказал хозяин и затянулся трубкой. Однако табак, по-видимому, догорел. Раби встал и направился к письменному столу, чтобы набить ее из изящной шкатулки, где держал табак. На обратном пути он остановился у большого окна, и Роберт увидел, что его залило янтарным светом. – Оппи, идите сюда! Посмотрите.

Роберт встал, подошел к хозяину и остановился рядом с ним. Солнце садилось, и льдины, плывшие по Гудзону, были сейчас не белыми, а розовыми, как фламинго, и канареечно-желтыми. Конечно, для Раби Солнце было всего лишь небесным художником, раскрашивающим пейзаж; он пока что не знал о приближающемся солнечном кризисе. А вот для Оппи эта хроматическая трансформация была злой шуткой, космическим издевательством.

Представительное лицо Раби приобрело тот же оттенок, что и профиль Альфреда Нобеля на медали; он с восторгом любовался широкой рекой.

– Например, можно было бы денатурировать весь имеющийся в мире уран, – сказал Оппи.

Раби указал на открывшееся перед ними зрелище и с некоторым раздражением бросил:

– Вы денатурировали очаровательное мгновение. Кроме того, даже если бы удалось загрязнить все имеющиеся в мире запасы урана, чтобы он стал непригодным для реакции деления, его наверняка можно будет… э-э… так сказать, ренатурировать и…

В дверь постучали, и еще через пару секунд она приоткрылась, и в комнату просунулась черноволосая голова Хелен, жены Раби.

– Мальчики, вы ни за что не угадаете, кто к нам пришел, – с этими словами она отступила в сторону, и Оппи почувствовал, что у него отвисла челюсть.

– Гидроксил, гидроксил, гидроксил! – воскликнул полный седовласый мужчина со смеющимися глазами.

– И вам три о-аш! – мгновенно отреагировал Раби и продолжил по-немецки: – Mein Gott, was hat Sie hierher gebracht? [43]

– Меня привез поезд из Принстона, – на том же языке ответил Эйнштейн. – И я хочу успеть на последний обратный. – Он вошел в кабинет, и Хелен, одарив всех присутствовавших улыбкой, удалилась и закрыла за собой дверь. – Майя, – так звали сестру Эйнштейна, которая жила вместе с ним с 1939 года, – ждет меня в магазинчике по соседству. Слава богу, что есть на свете мы, евреи! Сегодня никто больше не работает!