Оправдание крови
Шрифт:
Но другой летчик только поморщился от этих слов, сказав чуть ли не с гадливостью:
— Дас паст мир нихт ин ден крам. Славите дорфмедельс зинд рехт шмутцих. Зихер хабен зи нихт айнмаль хозенцойг ам ин штайсе ан. Штрайхт мих альзо ауф дер листе ауз, их махе нихт мит. Ду унд Ганс аляйне, ир цайт ойх ганц геваксен ойрер грандиозен людерцемунг. Ин айнем монат фаре их ауф урляуб хайм, унд нун ист эс айн вениг гедульден. Эс вере айне толе блемаже, тайнер Эльза вас унгевюнште инди тоше айнцу-шибен. [10]
10
— Это не для меня. Эти деревенские славянские девки довольно грязны. Они, мне кажется, не носят даже никаких панталон. Потому избавьте меня от вашей великой… Ты и Ганс, и все эти грязнули… Через месяц я еду домой в оттек, поэтому могу немного и подождать. Было бы некоторой бестактностью преподнести моей Эльзе что-нибудь неожиданное, (нем.).
— Ляс дас дайне зорге зайн, — пожал плечами его товарищ. — Дас ду эс шпетер нихт бедауэрст. — Он пружинисто вскочил на ноги, сунул за широкий ремень шлемофон и снисходительно усмехнулся: — Инцвишен муст ду пахе шибен. [11]
Однако напрасно он пугал товарища — в караул тому становиться не пришлось. Пока велся возле костра этот диалог, на дороге все было кончено.
Оказывается, полицейский всего-навсего подбивал часового отобрать у веремейковских баб харчи, которые они несли с собою, завернув кто в пестрый платок, кто в вышитый рушник. Часовой хоть и не понимал чужого языка, но слова — сало, яйца, мед — быстро дошли до его сознания.
11
— Придется постоять тебе в карауле (нем.).
— Гут, гут, — похлопал он весело но плечу полицейского и жестом показал женщинам, чтобы те выкладывали все на травку.
Однако никто из солдаток не торопился раскошеливаться. Они поглядывали то на часового, то на полицейского, будто и вправду не догадывались, чего от них хотят. Тогда полицейский стал вырывать узелки. Женщины не сопротивлялись. И только Жмейдова невестка бросилась объяснять полицейскому, что у нее нет с собой разносолов, потому что идет она к больной матери.
— Не ври, показывай и ты, что несешь, — не поверил тот. Но в Анютином рушнике и правда ничего особенного не было, кроме подгоревших шкварок да пресной лепешки.
Не выпотрошенным пока оставался маленький узелок Палаги Хохловой, величиной с кулачок. Она держала его обеими руками, прижимая к животу, и всем видом показывала, что не собирается расставаться с ним. К тому же и полицейский как бы не торопился подступаться к ней.
— Ну, а тебя я давно приметил, — наконец произнес он. — Сейчас поглядим, какая ты храбрая, будешь ли мозги выбивать.
Он потянулся, чтобы забрать у Палаги то, что она хоронила в узелочке. Но Палага расцепила руки и спрятала узелок за спину.
— Ну-ну, — погрозил полицейский.
— Отойди! — возмутилась Палага.
— Сейчас же отдай, стерва!
— Не тронь, а то!… — гневно замотала головой женщина. — Сойди с дороги.
— Ах, так? — Полицейский попытался зайти сзади.
Но где там! Палага вдруг повернулась и ткнула узелком прямо в его усатую морду.
Ощутив сильный удар, который пришелся чуть ниже лба, полицейский схватился рукой за нос.
Кто-то из женщин ошеломленно ойкнул — ну и Палага!…
— Бежим! — крикнула тогда не своим голосом Роза Самусева, и все бабы, кроме Палаги, бросились испуганной стаей в лес.
Палага стояла встопорщенная, готовая еще раз ударить полицейского, если тот попробует сунуться к ней, недаром же она воевала с мужем! Да и не испугалась совсем, просто не думала, что надо и ей тикать отсюда.
Тем временем полицейский опомнился от неожиданного удара и готов был в бешенстве наброситься на женщину. Ему ничего не стоило мгновенно расправиться с ней, ему казалось, какой бы задиристой ни была эта женщина, сил у него хватит, Но вдруг часовой, па глазах которого произошло все, громко расхохотался и стал между Палагой и полицейским. Что им руководило при этом, сказать трудно. Может, просто смешно стало, что пожилая и весьма корявая, невзрачная баба отважилась на поступок, которого до сих пор ему никогда не приходилось видеть. Тем более что рядом на траве лежало достаточно разной снеди, ее хватило бы даже на целую эскадрилью, а не только на троих.
— Бег, — он отпихнул полицейского и, повернувшись к летчику, как раз подходившему к дороге, снова захохотал.
— Хаст ду гезеен, вас да лес ист? [12]
— Айне шёне хандгеменге. Да хает ду каин Ойропа. Ди зитен зинд хирцулянде толь ферлетц. Их унд Вольфганг майнтен, дас эр унс либе динге ин райхер аузваль цумгекнуг гелиферт [13] .
— Эс ист зебен зовайт, — совсем весело сказал часовой. — Вас хиндерт ойх ден дран цу шпайзен, да эс ойх шмект? [14]
12
— Прочь. Видел, что тут произошло? (нем).
13
— Превосходный мордобои. Это тебе не Европа. Тут нравы дикие. И мы с Вольфгангом подумали, что это он для потехи нам привел столько женщин (нем .).
14
— Так потеха и была только что. Но за чем остановка, если у вас желание появилось? (нем.).
— Ду дарфст шон зельбер дизе альте кахель кляйнкри-ген. — Летчик сел на корточки и принялся рассматривать банки, куски сала, яйца и другие аппетитные припасы. — Их абер хабе вас андерес цу тун. О, гут, гут! [15]
— Го шон вег! [16] —состроил злобную гримасу часовой, показывая Палаге Хохловой, чтобы та убиралась прочь.
Не выпуская из рук узелка, который она сумела-таки отстоять, Палага повернула назад, но быстро одумалась и рывком, с невероятной легкостью, не чуя под собою ног, кинулась мимо опасного места по дороге вперед.
15
— Ты уж эту бабушку сам… А я займусь вот чем. О, прекрасно, прекрасно! (нем.).
16
— А ты ступай! (нем .).
Полицейский не понимал, почему вдруг немец не разрешил ему задать настоящую трепку этой сухореброй задире, иначе он в мыслях и не называл ее теперь, однако от дальнейшей попытки мстить отказался, сбитый с толку, затаил в себе злость, которая прямо распирала его, только пообещал вдогонку:
— Ничего, я тебя еще встречу, паскуда! А нет, так и в Веремейках отыщу!
Казалось бы, чего уж лучше — утекай себе подальше и от заборковского злыдня, и от немцев, так пет, Палага и тут не преминула показать свой характер, повернулась и крикнула совсем по-деревенски в ответ полицейскому.
— Поцелуешь ты меня в… — при этом она не постыдилась вслух сказать и последнее слово.
От беспомощности — ничего ведь проклятой не сделаешь! полицейский притворно хихикнул, — мол, что ты с дуры бабы возьмешь, — а потом торопливо заметался, помогая немцам переносить к костру награбленную у веремейковских женщин провизию. Он даже случайно не взглядывал в ту сторону, где-быстро шагала по дороге Палага, догоняя убежавших товарок.
К этому времени те тоже выбрались на дорогу, благо за поворотом из-за деревьев не было видно ни немцев с их подбитым самолетом, ни полицейского.
— Убьют там Палагу одну, ей-богу, убьют! — спохватилась, чуть не ломая руки, Гэля Шараховская.
Тогда и остальные забеспокоились, хотя у самих страх еще не прошел.
А Варка Касперукова с укором молвила:
— Ну что у нее там уж было такое, чего не захотела отдать?
— Ага, — поддакнула ей Анюта Жмейдова, — хорошо, если хоть скоромное, а то, может, всего-навсего огурцы-семенники.
Солдатки говорили так, то осуждая, то жалея Палагу, а сами чутко, с тревогой, от которой знобило сердце, прислушивались: не дай бог, и правда грохнет выстрел.