Чтение онлайн

В очень раннем возрасте Г-н Остин вступил в армию, в которой прослужил пять лет, – факт, которому здесь не было бы места, если бы не устойчивый отпечаток, оставленный им на его характере и чувствах. Хотя Г-н Остин оставил армию ради профессии, для которой, как казалось, его таланты подходили более всего, до конца своей жизни он сохранил глубокую симпатию и уважение к военному характеру, как он его понимал. Высокое и педантичное чувство чести, рыцарская нежность к слабым, великодушный пыл, смешанный с благоговением перед властью и дисциплиной, откровенность и преданность, которые были, как он думал, отличительными чертами настоящего солдата, были также его собственными качествами, возможно, даже более выдающимися, чем интеллектуальные способности, которыми он был известен.

Г-н Остин был приглашен в адвокатуру в 1818 году. Если бы столь скрупулезному и требовательному уму можно было внушить уверенность в своих силах и перспективах благодаря свидетельствам и предсказаниям других, он начал бы свою карьеру с несомненным и жизнерадостным духом, ибо каждый из выдающихся юристов, в кабинетах которых он учился, говорил о его талантах и способностях как о несравненных и уверенно предсказывал ему высшие почести в его профессии.

Но он никогда не был уверенным и жизнерадостным. Даже в те дни, когда надежда наиболее лестна, он никогда не смотрел в будущее с оптимизмом; и (позвольте мне здесь добавить) он никогда не пытался пробудить блестящие ожидания в человеке, которого он пригласил разделить с ним это будущее. С удивительной искренностью он с самого начала доверил ей свои дурные предчувствия. За четыре года до своей женитьбы он завершил письмо так: "…и да укрепит нас Бог, помимо того, вынести те лишения и разочарования, с которыми нам, вероятно, суждено бороться!". Человек, которому были адресованы такие слова, имеет, тем самым, так же мало права, как и склонности жаловаться на судьбу, ясно представленную перед ним и сознательно принятую. И она никогда не могла вообразить себе человека, столь созвучного ее честолюбию и столь удовлетворяющего ее гордость, как тот, кто дал ей возможность разделить его благородную бедность.

Мне должно быть позволено сказать это, чтобы никто не подумал, что он разрушил ожидания, которые никогда не порождал, и чтобы влияние того, что я должна рассказать, не ослаблялось представлением о том, что это – недовольное выражение личного разочарования. Сколько бы жалобного ни было в этом кратком повествовании, оно возбуждено воспоминанием о великих качествах, не оцененных по достоинству, о великих силах, не нашедших подходящего применения, о великой страсти к благу человечества, охлажденной равнодушием и пренебрежением, а также воспоминанием о борьбе и муках слишком скрупулезного и слишком чувствительного духа, тщетно пытающегося в одиночку и без всякой поддержки обосновать притязания науки, которую он считал столь важной для человечества. И скорбь о неизмеримой личной потере не столь велика в сравнении с сожалениями о потере, понесенной миром.

Вскоре тому, кто наблюдал за ним с величайшей тревогой, стало ясно, что он не преуспеет в адвокатуре. Здоровье его было слабым: он был подвержен лихорадочным приступам, которые приводили его в состояние крайней немощи и упадка сил; а поскольку эти приступы были вызваны либо физическими, либо моральными причинами, то для него ничто не могло быть хуже, чем спешка практики или духота и непрекращающееся волнение судебных заседаний.

Помимо того, что он физически был непригоден для избранной им профессии, еще более препятствовал этому его склад ума. В высшей степени нервный и чувствительный, он был совершенно лишен охоты, дерзости, самодовольства и уверенности в превосходстве, которое осознавалось им, но которое скорее угнетало, чем воодушевляло его. Он чувствовал, что оружие, которым он был вооружен, хотя и отличалось высочайшей по накалу страстью, было неприменимо в войне, в которой он участвовал; и постепенно он становился все более и более требовательным и недоверчивым к себе. Он ничего не мог сделать быстро или неумело. Он не мог заставить себя считать какую-либо часть своей работы незначительной. Он практиковал уровень размышления и усердия, совершенно несоизмеримый с характером и важностью случая. Эти умственные наклонности сыграли роковую роль для его успеха в профессии.

В самом деле, еще до того, как его пригласили в адвокатуру, он обнаружил в себе зародыш особого склада ума, который не позволял ему поспевать за ходом человеческих дел. В письме, адресованном его будущей жене, датированном 1817 годом, когда он еще служил в конторе составителей документов для Суда справедливости, он писал: "Я почти предчувствую, что склонность к составлению документов в скором времени придаст мне столь исключительное и фанатичное пристрастие (я имею в виду, в том, что касается моих собственных произведений) к ясности и точности, что я едва ли решусь послать письмо с важной целью даже вам, если оно не будет выполнено с точностью и осмотрительностью, которые требуются в акте сообщения".

Но не "склонность к составлению документов" создал эту склонность добиваться от себя степени совершенства, несовместимой с расторопностью и быстротой, хотя он и мог бы привести к ее развитию. Г- н Остин был, по его словам, нетерпим ко всякому несовершенству, и до тех пор, пока он мог разглядеть малейшую ошибку или двусмысленность в слове, он переделывал его снова и снова, пока его точный ум уже не мог предложить какое-либо возражение или затруднение. Это был не тот характер, который мог бы приспособиться к властным требованиям профессиональной деятельности. После тщетной борьбы, в которой сильно пострадали его здоровье и дух, он оставил практику в 1825 году.

В 1826 году был основан Лондонский университет (ныне Университетский колледж). Судя по характеру и целям этого учреждения, оно, по-видимому, питало надежду на то, что не только определенные категории лиц, но и отрасли науки, исключенные из древних университетов, мохут найти в нем приют и поддержку. Среди наук, которые предлагалось преподавать, была и юриспруденция, и г-н Остин был избран на эту должность. Как только он получил назначение, он решил отправиться в Германию, чтобы на месте изучить то, что было сделано и делалось великими правоведами этой страны, к которым он испытывал глубокое восхищение. Он немедленно приступил к изучению языка и, прежде чем покинуть Англию, уже достиг определенных успехов. Осенью 1827 года, побывав в Гейдельберге, он поселился с женой и ребенком в Бонне, где в то время жили Нибур, Брандис, Шлегель, Арндт, Велькер, Маккелди, Хефтер и другие известные люди, от общества которых он получал и удовольствие, и наставления. Г-н Остин заручился поддержкой молодого юриста, который только что вступил на ту ступень профессиональной карьеры, на которой мужчинам разрешается преподавать, не занимая никаких должностей. Они называются «Privatdozenten» [97] и являются своего рода преподавателями-консультантами. Читая вместе с этим джентльменом юридические книги на немецком языке, г-н Остин, преследуя свою главную цель, в то же время быстро овладел языком с той точностью и полнотой, которые он вносил во все, что изучал.

Как я узнаю из ряда небольших записок, он также приложил много усилий, чтобы полностью ознакомиться с дисциплиной и режимом преподавания в немецких университетах. Он часто выражал свое искреннее желание привезти домой, для пользы Англии, то, что было наиболее достойно подражания в Германии. Он покинул Бонн весной 1828 года, став обладателем хорошего немецкого языка и ряда величайших написанных на нем произведений. Он всегда вспоминал свое пребывание там как один из самых приятных периодов своей жизни. Он и его спутники, оказавшиеся тогда единственными англичанами, обосновавшимися в Бонне, были радушно приняты этим знатным обществом и нашли там качества, наиболее созвучные их вкусам: уважение к знаниям, любовь к искусству, свободу мысли и простоту привычек. Несмотря на надежды, планы и достижения, с которыми он приступил к своим новым обязанностям, он не без большого сожаления и дурных предчувствий покинул жизнь, столь полную интереса и свободную от забот, ради ограничений и лишений, которые Лондон налагает на бедных людей, и ради волнений, связанных с трудной и неопробованной карьерой.

И тем не менее все обещало быть хорошо, за исключением, как всегда, его здоровья, которое сильно пострадало от его переживаний перед тем, как он покинул адвокатуру, и которое лишь частично восстановилось благодаря относительному спокойствию духа, последовавшему за его назначением, а также целительному и приятному пребыванию на Рейне.

Его лекции открылись классом, который превзошел все его ожидания. В него входили несколько человек, наиболее выдающихся ныне в юриспруденции, политике и философии. Зрелище этой благородной группы молодых людей произвело на него сильное впечатление и взволновало его, и он с каким-то благоговейным трепетом почувствовал возложенную на него ответственность. Он имел высочайшее понимание важности ясных представлений об основаниях права и морали для благополучия человеческого рода, и мысль о том, что он станет посредником, через которого эти представления будут переданы столь многим умам, призванным иметь сильное влияние в Англии, наполняла его задором и энтузиазмом. Как и следовало ожидать от его восприимчивой натуры и чувствительной совести, они смешались с тревогой, слишком сильной для его физического здоровья.

Некоторые заметки, которые я нахожу на чистом листе первой лекции, прочитанной в Лондонском университете, настолько проникнуты его искренней и пылкой преданностью своему делу, что я не без некоторого колебания решаюсь дать их в точности такими, как они есть. Даже обрывки фраз здесь показательны и, для тех, кто его знал, невыразимо трогательны. Таковые отчетливо вспомнят человека, чья страстная любовь к истине и знанию проявляется даже в этих поспешных словах.

"Прежде чем мы расстанемся, я хочу сказать несколько слов.

Моя цель – проводить беседы в конце каждой лекции. [Преимущества для меня и для джентльменов моего класса – преимущества импровизированных лекций.

Неполнота написанных лекций, в отношении соответствующих идей. Напрасная трата труда в письменной форме; импровизированные лекции могут быть приспособлены в данный момент к слушателю:

Унылость письменных лекций:]

Поэтому я хочу, чтобы у меня вошло в привычку читать лекции экспромтом: сейчас я в этом не компетентен, но, давая объяснения и т. д., я надеюсь, что смогу приобрести необходимую легкость и самообладание.