Чтение онлайн

Сначала И-16 собирали на авиазаводе в Горьком, поэтому Новосибирск становился запасной базой, которая в течение 1937 г. должна была выйти на производство 1.000 истребителей в год. Однако перепрофилирование завода была слишком сложным делом и даже к концу 1937 г. станочный парк был укомплектован на четверть, из-за низкой квалификации рабочих обшивка крыльев получалась кривой, а военные приняли лишь несколько машин. Но если до июня 1941 г. завод выпустил менее 900 штук И-16 и его учебного аналога УТИ-4, то в годы войны на нём произвели 15,5 тыс. истребителей Яковлева [357] . В 1939 г. поликарповские «ишачки», в т. ч., возможно, сделанные в Новосибирске, достойно сразились с японскими самолётами над Халхин-Голом.

Журналист К. Нагоси, опираясь на опубликованную по-японски работу В. А. Бобренёва, делает вывод о том, что, хотя тайным агентам императорской армии не удалось раскрыть особо крупных сибирских военных секретов, они смогли с помощью простейших методов наблюдения дать верную информацию о стратегических военных планах СССР. Из сведений Бобренёва журналист выводит эффектное заключение, связывающее легендарного советского разведчика с пережившим советские лагеря японским консулом: «Рихард Зорге отправил Сталину шифрованную телеграмму с достоверными сведениями: «Продвижения японской армии на север нет», но и «японский Зорге» тоже передавал на родину верную информацию: «Продвижения советской армии на восток нет» [358] .

Таким образом, жёстко контролируемые органами НКВД японские разведчики смогли подсчитать не только железнодорожные вагоны, проходившие через Новосибирск. Наблюдая бурное строительство огромных военных заводов, они отследили и начало полётов испытываемых над городом истребителей И-16. Однако наш вывод 12-летней давности о том, что разведка Германии и Японии имела подробные сведения о гигантах оборонной промышленности Новосибирска и Кузбасса [359] , следует признать преувеличенным, поскольку он опирался на официальные сведения ФСБ, оказавшиеся в основном недостоверными, особенно в части, касающейся деятельности немецкого консульства.

Нельзя не отметить, что в 1937–1938 гг. по дежурному обвинению в сотрудничестве с японской разведкой были арестованы (и практически целиком расстреляны) тысячи жителей Западной Сибири — «харбинцев», корейцев, китайцев, высланных из МНР русских эмигрантов… Лица, замеченные в каких-либо контактах с японцами, были собраны в шпионские организации и уничтожены во внесудебном порядке: от преподавателя русского языка в консульстве дворянина Н. Б. Колюбакина до дворника С. И. Былова и шофёра М. И. Михеева. Среди осуждённых 31 декабря 1937 г. к расстрелу 63 новосибирцев, обвинявшихся в преступных связях с японцами (среди них — Л. А. Жникруп, Е. И. Мирончик, М. И. Бутин, С. И. Былов, Н. А. Когай), один, по данным ФСБ, оказался не подлежащим реабилитации, но имя его не названо [360] .

А казнённые в декабре 1937 г. уборщица японского консульства Е. И. Червова и служащая управления водного транспорта А. А. Рассонс были реабилитированы военным трибуналом СибВО в 1957 г. с уклончивой формулировкой «за недоказанностью вины»: Червова якобы рассказывала консулу «всё, что ей становилось известно, и высказывала антисоветские измышления», а Рассонс встречалась с сотрудником консульства Д. Кобаяси «и уклонялась от предложения органов НКВД о сотрудничестве с ними» [361] .

Служба в Новосибирске складывалась для Барковского непросто. Год спустя, после приезда на должность заместителя начальника УНКВД по Запсибкраю энергичного карьериста и завзятого «липача» Александра Успенского, у Барковского настали чёрные дни. Успенский его отчего-то крайне невзлюбил — возможно, как сомнительного из-за долгого пребывания за кордоном резидента, к тому же, вдобавок, поляка. Но, может быть, Барковский показался Успенскому недостаточно боевитым чекистом со слабыми успехами в разоблачении шпионов.

Когда Каруцкого летом 1936 г. за неумеренное пьянство и недостаточную борьбу с врагами Генрих Ягода снял с должности, его протеже Барковский повис в воздухе. Из-за конфликта с Успенским замначальника Особотдела СибВО несколько месяцев фактически не работал, будучи отозван в Москву. Возможно, там шла проверка Барковского, после которой чекиста обычно отправляли куда-нибудь подальше от места конфликта. Или, что тоже не исключено, в столице Александр Николаевич искал покровительства переведённого в аппарат Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД орденоносца Каруцкого, пониженного в должности всего на одну ступень и сохранившего ценные связи в верхах.

Но в начале 1937 г. Успенский получил повышение и уехал в Оренбург. Барковский вздохнул свободней (в январе 1937 г. он некоторое время был даже врид начальника Особотдела), но не успел оценить последствий уменьшения круга забот особистов в связи с тем, что в то время на базе упразднённого ЭКО был создан Контрразведывательный отдел, куда перевели значительную часть военных контрразведчиков. Особый отдел несколько сжался, утратив кураторство над оборонной промышленностью и ряд других функций.

Об оперативной работе местных особистских отделений некоторое представление можно получить по приёмно-сдаточной ведомости от 14 февраля 1937 г., подписанной бывшим замначальника особого отдела 78-й стрелковой дивизии в Томске П. И. Циунчиком. Он оставил своему сменщику следующее оперативное хозяйство — 19 агентурных разработок (одна из них — «Стихотворцы» — была уже ликвидирована с арестом фигуранта) и две «агзацепки» (одна называлась «Родня», другая была заведена на преподавательницу немецкого языка Ташмелеву). Кроме того, Циунчик передал и 34 досье, в том числе на одного из командиров роты 234-го полка.

Служивший под началом Циунчика молодой оперативник М. Н. Гусев впоследствии жаловался, что тот недооценивал агентурно-оперативную работу: всего лишь раз присутствовал с ним на явке, а из-за вялой вербовки всё осведомление по 232-му стрелковому полку в Томске в конце 1936 г., по словам Гусева, составляло едва дюжину человек, «что явно недостаточно». Также Гусев обвинял бывшего начальника в том, что Циунчик оценивал агразработки шпионского характера «Уличённые» и «Приятельница» как «абсолютно бесперспективные», хотя в 37-м фигуранты этих разработок были расстреляны как японские шпионы [362] .

Слабым местом своей работы военные контрразведчики считали то, что они практически не имели агентуры среди офицеров и довольствовались сводками от сексотов-красноармейцев, что не позволяло получать серьёзный компромат на командный состав. Пережив реорганизацию, особисты весной 1937 г. совершенно неожиданно для них попали под удар, организованный новым начальником краевого УНКВД С. Н. Мироновым.

Тот стремительно раскручивал маховик репрессий и искал заговорщиков повсюду. Чекисты старались, но, как видел Миронов, с разными результатами. Секретно-политический и Контрразведывательный отделы отлично справлялись с разоблачениями групп «шпионов», «диверсантов» и «повстанцев», а вот Транспортный и Особый позорно отставали. В частности, особисты никак не могли выйти на след «правотроцкистских заговорщиков» в частях СибВО. Это было совершенно нетерпимо, поэтому удачливого начальника СПО Серафима Попова (будущего главу УНКВД по Алтайскому краю) Миронов по совместительству назначил руководить особистами, чтобы те поучились у передовиков быстро «колоть заговорщиков».