Чтение онлайн

Это место представляло собой сердцевину диаспоры европейских евреев, но они отсюда ушли. Тень миллионов, кто здесь жил или мог бы жить, сохранилась по сей день — в архитектуре, в магазинах, в кафе и банках, в клецках, приправах и топленом жире, в золоте, поэзии, психиатрии и политике и, конечно, в скрипках, которые с блаженной болью тоскуют на протяжении всего Дуная.

Стоики утверждали, что человек не может войти дважды в одну и ту же реку: изменится и река, и сам человек. Однако справедливо и то, что и люди, и реки меняются незаметно. Вместе с водой утекает время. Реки — часть великого братства пресной воды. Это великие истории, глубокие как печаль и легкие как смешок. Плывя по реке, мы попадаем внутрь притчи и катимся по волнам метафор. В плавании мы замечаем и то, как в воде отражаются время и история, коммерция и власть, и то, как неумолимо проходит и время нашей жизни.

Рональд Рейган отлично разбирался в дипломатическом этикете. Кроме того, он, как отличный шоумен, обладал прекрасным слухом. Поэтому, когда на одном званом обеде оркестр заиграл Edelweiss, он прервал свой рассказ на полуслове, поднялся и, благоговейно прижав руку к сердцу, уставился вдаль, отдавая дань уважения национальному гимну Австрии.

Эта, возможно, неправдоподобная история говорит об Австрии куда больше, чем об американских президентах. Австрия — страна, которую зачастую воспринимают слишком тривиально или неверно. Австрийцы порой чрезмерно горды или склонны слишком рьяно защищать свое уникальное музыкальное наследие (Берг, Брукнер, Гайдн, Малер, Моцарт, Шененберг, Шуберт, два Штрауса и Веберн — те имена, что сразу всплывают в памяти). Это не позволяет им заметить комизма: эта мелодия была взята из мюзикла, написанного двумя нью-йоркскими евреями [181] . Даже те из нас, кто не знает, нужно ли свистеть, молчать или аплодировать при исполнении «Волшебной флейты», отлично разбираются в том, что важнейшими вещами в Австрии являются дверные колокольчики, бубенцы и шницель с лапшой, а знаменитая мелодия Вены — города, где жил Моцарт, а Малер работал дирижером в опере — была позаимствована из британского фильма («Третий человек»), где была сыграна на русской стиральной доске с натянутыми на нее струнами [182] . Вена — это город, который в добродетели решил стать выше всех, встречая укоры недоброжелателей и насмешку злой судьбы с ледяным презрением и вздохом мученика. Страна цепляется за достаточно потертое ощущение собственного достоинства. Несмотря на множество прославленных предков, самым популярным австрийцем остается Кристофер Пламмер [183] .

В Вене есть одна забавная вещь. Вы не замечаете это сразу; но когда осознаете, это до удивления восхищает. Все двери открываются в неправильную сторону. Словно в какой-то момент жители Вены договорились, чтобы все двери открывались на улицу, а не внутрь. Возможно, это был небольшой акт национального восстания, направленный на то, чтобы их не путали с немцами. Поэтому вы можете провести немало времени в попытках drucken дверь, когда ее на самом деле нужно ziehen. В какой-то момент у меня возникло какое-то странное ощущение в отношении Вены — некий момент синхронизации. Ее имя постоянно всплывало в разговорах; мне казалось, именно этот город станет очередной точкой моего путешествия. В этом городе произошло и должно было произойти так много, что мой визит в него был вопросом времени, а не желания.

Мне предложили взять в путешествие своих новорожденных близнецов. Так что группа, поехавшая зимой в Вену на выходные, состояла из матери моих детей, самих детей, их няни, фотографа Тома и меня. Такие выезды на выходные — привычное явление для жителей северной Европы. Они режут наше обычное время отдыха на части, как мы режем на небольшие треугольнички сэндвичи с огурцом. Нам необходимо взять от коротких выходных самое лучшее, и после того как земли за Дунаем открылись для туризма и перешли на евро, прежде дальные города Европы — от Барселоны до Риги — наполнились берсерками [184] , гуннскими ордами пьяниц с приглаженными гелем волосами в футболках с дикими надписями, а также эскадронами диких подружек невесты в сопровождении знойных бразильцев. Континентальная Европа — именно то место, куда мы хотим поехать, чтобы оттянуться. Но в Вене этот номер не пройдет. Здесь не отращивают патлы и не выставляют напоказ ягодицы. Это — выросшая Европа, город для взрослых. И приходится вести себя не по возрасту, а подобно людям старше вас на пару десятков лет.

Официант рассматривала сдвоенную коляску примерно так же, как французский полировщик мебели — газонокосилку на обеденном столе, и со всей возможной вежливостью попросил разрешения отставить ее куда-нибудь в сторону. «Но она же никому не мешает, — возразил я. — Она не загораживает ни проход, ни пожарный выход». «Да, но ее все равно нужно убрать». Я понял, что возражение официанта в этом прянично-хрустальном раю кофе и пирожных носило скорее эстетический, а не практический характер. «Однако, — добавил я, — в коляске лежит пара младенцев». «Ах да», — безнадежно сказал он, понимая, что на этом наш разговор заканчивается, но не совсем понимая почему.

Вена недружелюбна к детям. И не к ним одним. Она не испытывает дружеских чувств вообще ни к кому. Нежная и любовная гуманность отнюдь не венские черты характера. Если вы внимательно взглянете на венцев, занимающихся своими повседневными делами, то поймете, что они не очень человечны и не особенно теплы по отношению друг к другу. Да, они вежливы, имеют отличные, слегка накрахмаленные манеры, которые крайне приятно видеть, приехав из социального климата насильственного и моментального дружелюбия и разговоров ни о чем. Продуманная формальность этикета — настоящее благословенное освобождение. Но как только вы выпадаете из-под власти напряженного и напускного дружелюбия, вы сразу забываете, что это такое.

В венских ресторанах нет дресс-кода — это и не нужно, так как дресс-код существует у города в целом. Хотя это и считается достаточно эксцентричным, но представители обоих полов часто носят деревенскую одежду — меховые украшения на фетровых шляпах, напоминающие свиную задницу, два ряда роговых пуговиц, милитаристско-фетишистские атрибуты из козлиной кожи и безделушки, сделанные из резного рога. Мне удалось найти старый ювелирный магазин, специализирующийся на продаже зубов, обрамленных серебром. С одной стороны, это кажется красивым, а с другой — уродливым до судорог в промежности. Это ощущение возникает при описании многого в Вене. Ничто не может подготовить тебя к бессвязной какофонии из холодной мраморной ругани и истерического, чуть ли не психического смеха. Здания будто опускаются ниже и хитро смотрят на тебя. А потом принимаются издеваться над масштабами. Все начинается с бесчеловечного предположения о том, что все вокруг должно иметь размер XXL. Достаточно взглянуть на железнодорожный вокзал с его семнадцатью платформами, выстроенный в классическом муниципальном стиле. На тот невероятный Вавилон пьедесталов, колонн, пилястров и всяких там наличников, будто обсыпанный из мешка кондитера-великана фигурками и картинами, вызывающими ассоциации, не приходящие в голову даже страдающему без секса отшельнику. Обнаженные ангелы борются с двухголовыми орлами и полулюдьми-полурыбами, голые бодибилдеры лупят пастухов и попадают в челюсти аллигаторов, в небесах играют духовые оркестры, а напоминающие чирлидеров валькирии скачут по крышам. Какой-то безудержный рог изобилия обнаженных тел — эпатажных, веселых, мускулистых.

Жители Вены одеты достаточно консервативно, но ярко. Пожалуй, это самые чопорно-полированные люди в Европе. Кажется, будто над их головами висят мультяшные облачка с картинками, изображающими безудержные оргии и пьянки (но нарисованные в стиле барокко). Нет ничего удивительного, что Фрейд пришел к идеям либидо, эго и психоанализа именно в Вене. Это не совпадение, даже сам Фрейд утверждал, что совпадений не бывает. Остается лишь догадываться, как могла бы выглядеть психиатрия, если бы он жил в Белфасте или Бельгии. Вена выглядит так, будто постоянно пытается что-то себе доказать. Она живет на стероидах гражданственности. Где-то империи были крупнее, а денег было больше, армии чаще побеждали в сражениях, но никто другой не доказывал себе собственной значимости со столь грандиозным пылом. Но самый потрясающий и трогательный объект, который мне довелось видеть в Вене, был крайне простым и современным. Думаю, он не нравится венцам и вызывает у них больше всего возмущении: я говорю о «Каменной библиотеке» работы Рэйчел Уайтрид — памятнике погибшим австрийским евреям.

Вена всегда находилась на переднем крае Европы, выступая линией обороны против оттоманов, гуннов и коммунистов. Она представляла собой точку опоры и, несмотря на своеобразное понятие о честности и снобизм с поджатыми губами, смогла создать массу поразительных произведений культуры, больше чем любой другой европейский город. Я говорю не только о музыке, но и о науке, философии и искусстве. Сецессионисты Климт и Шиле, писатели Иосиф Рот, Рильке, Артур Шницлер (отправленный в тюрьму за свою бескомпромиссно сексуальную пьесу La Ronde [185] ), венские социалисты и эссеисты-утописты, Леопольд фон Захер-Мазох, написавший «Венеру в мехах» и подаривший миру свое имя для обозначения такого явления, как мазохизм. Захер-Мазох: полуторт, полушлепок… Как это по-венски!

Несмотря на всю монументальность зданий, город имеет вполне человеческие размеры. Практически до всех углов можно дойти пешком. Зимой улицы наполнены густым запахом имбирного печенья и глинтвейна. Витрины магазинов скалятся и переливаются разноцветными сладостями, тортами, шоколадками и сладкими украшениями в форме посоха Санта-Клауса. В городе до смешного много магазинов нижнего белья, манекены в которых выглядят столь же вызывающе, как декорации в стиле барокко. Внутри венских домов всегда жарко, поэтому часто можно видеть женщин, кутающихся в меховые шубы, под которыми минимум одежды.

Несмотря на всю цивилизованность, основной дар, который подарила Вена человечеству, — это кафе. Свой вклад внесли и кофе, оставленный оттоманами, и шоколад, подаренный испанской ветвью Габсбургов. Вена изобрела самое совершенное место досуга во всей человеческой культуре. Кафе распространились по всему миру: вы можете посидеть в кафе везде, начиная с Гималаев и заканчивая оазисами Сахары. Это дар Вены всем нам. Эти идеально демократические места принадлежат всем и каждому — здесь можно почитать газету, поболтать о какой-нибудь чепухе, написать книгу о чувстве отчужденности или открыть в себе эдипов комплекс. Кафе не просто трансцедентный образец цивилизации, а строительный кубик культуры: в кафе родилось больше великих мыслей, чем во всех университетах мира. А уж венские кафе в этом смысле далеко опережают все остальные.