Чтение онлайн

Полночи я ворочался, с потолка вагончика капало, снаружи моросил дождь, выла собака, и мысли о сале не отпускали. К утру я принялся тупо бродить из угла в угол уже вовсе в чёрном настроении, пока через пару часов снаружи не стали доноситься какие-то невнятные, но съедобные звуки. Кто-то ел. Не задумываясь, я быстро и бесшумно выскользнул в окошко, бывшее у меня вместо двери, и подполз к краю штабеля цементных мешков. И выглянул вниз.

Там, метром ниже меня, стоял человек в дорогом чёрном костюме, с заляпанными грязью штанинами. Из кармана его торчала антеннка мобильника, а портфель из блестящей коричневой кожи он положил рядом с собой на мешки, достигавшие ему до пояса. Посеревший воротник белой шёлковой рубашки был у него утянут свернувшимся в трубочку синим галстуком. Видимо, он только что вошёл с дождя, потому что от него шёл пар, и он, как и я, дрожал от холода. Но! На мешках перед человеком лежал иностранный глянцевый журнал, а на нём, прямо на журнале, были щедро и неряшливо разложены куски сала и серого хлеба. Человек склонился над ними, так что я сверху видел только коротко стриженый затылок, хватал их обеими руками, уминал и жадно жрал, чавкая и постанывая. Вокруг него стоял зверский дух копчёного сала.

Я глядел на него, и откуда-то изнутри во мне поднималась ледяная ненависть. Этот гад — а тогда я не сомневался, что это был Румынский шпион, жрал моё трудовое, заслуженное потом, кровью и всеми моими страданиями сало! И не просто, а скрытно, втайне от голодающего человечества. Вот такие-то и проели Родину! Ни минуты не сомневаясь, я отполз к вагончику, сунул руку в окошко и вытянул наощупь толстенную стальную арматурину, стоявшую у печки вместо кочерги, и так же тихо вернулся назад.

Минуту или две я разглядывал ненавистный стриженый затылок с чёрным волосоворотом на румынском темени. Затылок ходил ходуном и пах потом и копчёностью. А потом, размахнувшись, я влепил со всей дури арматуриной в самый его шпионский волосоворот, в темя. Он резко разогнулся, и зыркнув на меня уже мёртвыми серыми глазами, мягко упал на спину. И умер. А я неторопливо слез с мешков и доел его сало и хлеб.

Досыта я не ел уже давно, поэтому чувство голода прошло мгновенно, и ум тут же прояснился. И до меня дошло, что я сделал. Будь я постарше, помладше, или проживи я предшествующие тому два года как-нибудь иначе, я бы рехнулся или повесился бы. Но тот я который был там, этого не сделал. Я тогда просто очень расстроился, сел рядом с трупом и стал думать о жизни. Я долго разбирал, что написано в его документах, — читал я плохо, — но выяснил, что он, похоже, не был Румынским шпионом, и вообще шпионом не был, а был просто заблудившимся белорусским коммивояжером, двадцати четырёх лет от роду. Слава Богу, без жены и без детей.

И вскоре я всё для себя решил. Если достойного житья не даётся, надо жить достойно самому, своими усилиями.

— И что было дальше? — спросил Виталик после некоторого молчания. Михульский усмехнулся:

— Я хату оставил, пошёл воевать, чтоб землю Гренады крестьянам отдать. А через полгода добыл себе свой «Хеклер-Кох».

1999

Дряхлый грузовик скрипел, трещал и собирался развалиться на первой же остановке, поэтому мы не останавливались. Ехали мы медленно, и им на своих Лендроверах ничего не стоило бы нас догнать, но, во-первых, они не знали, куда мы едем: ехали мы прямо по долине, но откуда им знать, что мы не свернули там или тут? И, во-вторых, не было у них армейской дисциплины. Михульский уже сталкивался с ними, и говорит, что больше всего они напоминают бандитствующий табор цыган. Сбиваются для безопасности в кучу по шесть-семь машин, нанимают два-три БТР и кочуют по зоне боевых действий. На каждом перекрёстке останавливаются и долго, с вычурным матом, принимают коллегиальное решение о направлении дальнейшего движения.

— Лейтенант, сейчас закипим! — прогудел из кабины Виталик Цар, терзая рычаг передач, — А у меня ещё первая скорость не фиксируется. Ещё десять кэмэ — и пиздец!

— А нам больше и не надо. — Раздумчиво изрёк Михульский, подпрыгивая на снарядном ящике. — До Пилипца всего-ничего осталось. Виталик! Виталик! Оглох, м-мать? Рядовой Цар!

— Гу… — Донеслось из кабины.

— О, так-то лучше. Можно ли как-нибудь проползти в Шипотскую долину мимо деревни?

— А шо не через деревню? — Виталик выглянул из окна и посмотрел на нас. Зря он так на горной дороге.

— На дорогу, Цар, на дорогу, твою…!.. Давно под откос не летал? А я летал! Пилипец нам не светит, потому что не верю я в эти нейтральные территории. Там небось уже казачки уфимские сидят. Нам это надо?

— Не надо. — Гуднуло из кабины. — А если там казачки, так я тем более в обход не попру. Они ж наверняка лесовозные дороги заминировали. Надо дальше пёхом…

И тут мы попали. Разогнавшись под горку, грузовик вылетел за поворот, а за поворотом чуть не врезался в коня. Ещё пять или шесть коней, жужжа гидроусилителями, стояли на задних ногах у обочины и злобно обгрызали придорожный дуб, так что щепки летели, а через сто метров громоздился бетонный блок-пост с чёрно-жёлтым знаменем. Казачки. Виталик врубил задний ход, и грузовик, страшно хрустнув передачей, визгнул шинами по асфальту и заглох. Коняги шарахнулись в стороны и гнусаво заголосили клаксонами. Мы — а было нас пятнадцать человек — метнулись из машины и залегли по придорожным кустам. Из блок-поста высыпали расхристанные воины с разномастным, но внушительным оружием, и зенитка на крыше тоже вертанулась в нашу сторону. Глухо застучало, и крупнокалиберная очередь лязгнула об асфальт прямо перед бампером нашего несчастного ЗИЛа. И тишина. Кони с бестолковым блеянием полезли куда-то на кручу, подальше от шума, а одному из них перемкнуло, видимо, его электронные мозги, и он нарезал теперь маленькие круги посреди шоссе, прямо на линии огня. От поста тихо доносился густой и извилистый мат.

Михульский, залегший рядом со мной, выразился не менее густо, и добавил:

— А тут ещё эти… Догнали-таки! — и махнул назад.

Там, за отрогом хребта, километрах в пяти, виднелся кусок дороги, по которому мы недавно проехали. Теперь там стояла пыль и мелькнул сине-белый джип. Зараза. Значит, у нас десять минут — не более того.

— Михульский. — Сказал я.

— А? — ответил он.

— У вас есть белый флаг?

Он тут же вынул из-за пазухи аккуратно свёрнутый шёлковый флаг, надел на полированную палочку и протянул мне:

— Подштанники Цара, конечно, были бы лучше, но… Чем богаты… А что ты им скажешь? Поделись с командиром!

— Скажу что-нибудь… Бла-бла-бла… А зачем тебе флаг?

— Расскажу как-нибудь… Бла-бла-бла. Будто сам не понимаешь! Давай, выдвигайся, коли такой умный!

И я выдвинулся. Идти через пустое простреливаемое пространство было не очень приятно, но более того меня волновала тронутая лошадь, грузно топтавшаяся на полпути. Она могла и копытцами, и огнемётом, и очередью из «Эрликона»… Но Бог миловал: животное так крепко зависло, что даже не обратило на меня внимания. За ограждением блок-поста было холодно и мокро, стояла атмосфера затяжного и безнадёжного осеннего запоя. Меня встретили автоматы из бойниц и молодой казачок, тоскливо глядевший через стенку на коней, ушедших в зеленя уже чуть ли не на верх хребта и уверено лезших дальше. Видимо, потом именно ему придётся их отлавливать. Из дверей выдвинулся могучий хорунжий с красным от гнева и алкоголя лицом. Пахнуло перегаром. Классический армейско-милицейский образец: ворот синего мундира расстёгнут, лет пятидесяти, брюхо, но слона задушит не глядя, коротко стриженый седой ёжик волос. Три дня не брит, но сапоги сияют. И пулемёт наперевес.

— Какого х-х-х… — Он закашлялся и сплюнул.

Ответить мне было особенно нечего, и я ткнул флагом на дорогу, туда, где поднималась пыль и мелькали приближающиеся машины.

— Мы-то, чего, мы ничего, а вон там — Радио Свобода. Через десять минут будут. А мы тут стреляемся, как маленькие.

Хорунжий взревел и ринулся назад в здание. Оттуда донёсся звон стекла и его приглушённые крики:

— Метельников, пол мыть! А вот так, м-мать, пол мыть быстро! Где Синюхин? Это что, Синюхин? Петров, Копаев, взять Синюхина, этого, этого и ещё вот это и ёбнуть в ручей! Пол м-мыть, м-мать! Маринка, домой бегом, три секунды на сбор, быстро!

Конечно, это сильно урезанный и отредактированный вариант его речи. Там всё звучало цветистее и заковыристее. Через минуту он снова выметнулся из двери, уже застёгнутый и пахнущий одеколоном, с авоськой пустых бутылок, и зарысил через дорогу в кусты. Помахивая флагом, я побежал за ним.

— Хорунжий! Многоуважаемый хорунжий!

— Чего тебе?

— А мы?

— Уматывайте!

— А назад мы не можем. Там Свобода.

— Уматывайте вперёд, чёрт с вами! — Он скрылся в кустах.

— А как же воевать?!

Ответа я не расслышал. Я ринулся к грузовику, наши, видимо что-то почуяв, уже заводили его в четыре руки и грузились. Через минуту мы уже клаксонили у поста, пытаясь объехать бегающего по кругу коня. Из-за ограды вышел давешний грустный казачок с пультом, как от телевизора, и нажал кнопку. Кобыла грянулась оземь и застыла. Мы проехали. Через минуту оглянувшись назад, я увидел пятерых казаков, отволокших бесчувственную скотину на обочину и спешно затягивавших её брезентом. Из-за поворота показался первый джип, но мы уже сворачивали на просёлок, ведший в Шипотскую долину. Слава Богу, оторвались. Пресса теперь надолго засядет у уральцев. Шакалы. Будут ходить, высматривать, со своими линзами и диктофонами, и не нахами им, не дай Бог. Могут и неделю торчать. Жалко казачков.