Чтение онлайн

Обреченный, сиречь поименованный. Стоит какому-нибудь розовому образу получить свое словесное выражение, и он немедленно грубеет, тускнеет, как камешек, извлеченный из яркой мор­ской воды. Мысль извлеченная, мысль изречен­ная обречена. Потомкам нашим вместо страны останутся страницы. Вместо живых людей — ге­рои, если не персонажи или даже — еще при­зрачнее — «действующие лица». И станет город наш столь же красочно-эфемерным, как Петер­бург на святочных открытках. Ведь все уже до­писано, досказано, довоплощено и тем уничто­жено. О, какими значительными покажутся нам задним числом, этим неизбежным post mortem [54] всякой великой эпохи, последние роковые дни гибнущего отечества! Сколько страстных pro et contra [55] канет в бумажную Лету газетных разворотов и стенограмм заграничных собраний! Что нужно было сделать, чтобы остановить пагубу, а чего, напротив, делать не стоило — как будто речь идет об игре в покер или мезальянсе. С какой жгучей завистью будут смотреть на нас, настоящих запредельцев, дичками выросшие за морем, в чуж­дых пределах, полуфранцузские, полуанглийские юноши, без разбору, поголовно взятые на роли плакальщиков да факельщиков этой «трагедии ве­ка»! Но довольно восклицаний. Неужели же был прав тщедушный генуэзский Консул, который, по преданию, уговаривал Маттео Млетского вернуть­ся домой, на берега Далмации?

«На этом можно и остановиться, — говорил Андрей Сумеркин, растирая большим и указатель­ным пальцами утомленные вежды (на частном приеме, месяц тому назад). — Ибо от государства давно уже ничего не осталось, ни традиций, ни институтов, ни идеи, ни надежды, — все исчезло. Не стоит утешаться тем, что и в деградации может быть известная грация». — «Зря, зря вы так, Андрей Викторович, нельзя опускать руки! Да еще, прости­те, подводить под свое приватное уныние заёмную теорию» (то ли Шаркова, то ли Жаркова, в деви­честве Панина: полные плечи, нить крупного жем­чуга, золотые очки, светлые близорукие глаза с патриотической искрой и затаенным смятением в глубине).

Так сонно думалось Марку под дождевой заоконный шорох, под проворный топоток каблуков за стеной, в гостиной, где хлопотала экономка Эль­за, уже успевшая утром пролить слезу над детскими фотокарточками Розы в овальных рамках, которые она бережно, как драгоценные раковины, уклады­вала в большой черный кофр. И мысли эти свиде­тельствовали лишь о том, что он все еще жил тем прошлогодним настроением, которое было свой­ственно тому слою общества, что не без сладкова­того привкуса тщеславия принято считать «избран­ным кругом».

Помимо насущных дум и неотложных забот, его уже несколько дней не оставляло чувство горь­кой досады за то, что случилось со Сперанским. Послав легкомысленную записку, Марк невольно втянул его в жестокую переделку, едва не стоив­шую тому жизни. Теперь он каждодневно ждал из­вестий из Москвы от дочери, которой два дня на­зад удалось разыскать Матвея в одной из окраин­ных московских клиник Слава Богу, он был жив. Когда его нашли, документов при нем не было; ни говорить, ни писать он не мог, то и дело провали­ваясь в багряные потемки бреда, и поначалу его приняли за обычного столичного бродягу, изби­того ради целкового: так он был грязен и жалок. Он пролежал в глухом проулке до глубокой, как омут, ночи, пока его стоны не услышали случай­ные прохожие, причем иностранцы. То была мо­лодая американская пара, приехавшая в Россию из любви к Достоевскому и Чайковскому: он немного говорил по-русски, она умела оказывать первую помощь.

Когда старый приятель Марка, орнитолог Антонов, профессор не у дел, который должен был встретиться с Матвеем на другой день по­сле его разговора с Бликом, сообщил Марку по телефону, что Матвей внезапно исчез и что его близкий друг Евгений Воронцов уже обивает ми­лицейские пороги, разыскивая его (именины, его ждали в гости), Марк тут же снесся с Розой, быв­шей в это время проездом в Дерпте, и попросил ее изменить планы и срочно ехать в Москву. Сойдя на заиндевелый перрон Рижского вокза­ла рано утром в понедельник, тринадцатого мар­та, Роза, недолго думая, отправилась к частным сыскарям с глазами рептилий и репутацией буль­догов. Они запросили нешуточный гонорар, но зато уже на другой день утром (Роза останови­лась в первой попавшейся второразрядной гос­тинице на Кузнецком Мосту: кровать со скрипом, хромой столик со следами пыток горящей сигаретой, визжащие от боли краны в темной ванной) они дали ей адрес клиники в Кунцеве. У Матвея были сломаны челюсть и ребра, раз­дроблена левая кисть и рассечен лоб. Она не сразу его узнала в марлевом маскараде. Кроме того, у него было сотрясение мозга (доктор длин­ными пальцами продолжал медленно перевора­чивать страницы anamnesis morbi [56] ), внутренние кровоизлияния и ушибы, но главное — у него началась горячка, говоря о которой доктор толь­ко закатывал глаза и пожимал плечами. В тот же день к вечеру, с помощью Воронцова, она пере­везла Матвея в клинику получше, где ему был обеспечен по крайней мере должный уход, и только тогда, после целых суток без сна и горя­чей еды, вернулась к себе в гостиницу и в из­неможении пала на постель.

«Я решила остаться. Да. Не знаю. Доктор гово­рит, что недели три, не меньше», — торопливо го­ворила она по телефону как бы издалека времени, а не пространства. Сколько же я не видел ее? Боль­ше года. Милая моя, смелая девочка. Дважды заму­жем, дважды разведена. Париж, Сорбонна, сын от первого брака, Мишель. Картины старых масте­ров, стихи и проза, книга о Филиппе Дюплесси-Морнэ, et ainsi de suite [57] .

«Ax, это было очень рискованно, авантюрно, наверняка за каждым моим шагом следили — но пусть себе клацают клыками, подойти не посме­ют, благо документы у меня в полном порядке, виза истекает только через месяц, да и денег вдо­воль. Ах, как же мне будет недоставать Мишень­ки! Ничего не поделать. Дядя Николя пока за ним присмотрит. Боже, но какой скверный город! Из каждой подворотни так и несет равнодушием и страхом. Редко когда можно заметить в толпе прекрасное лицо. Он, между прочим, принимает меня за un fantôme du passeé [58] , но это даже хорошо: ему нельзя волноваться, он еще очень слаб... По­мнишь, как я в детстве терпеть не могла горчич­ники, а ты, клея мне их на спину, заговаривал мне зубы рассказами об Огненной Земле и Па­тагонии: потогония, агония? На спине вулканы, в ногах — айсберги... Не знаю, почему вспомни­лось. А теперь скажи, что ты решил с отъездом? Правда? Ну, не знаю. Может быть, придумаешь другую развязку? Нет? Боюсь, моих припасов опа­сений сразу на двух героев не хватит. Во всяком случае, пожалуйста, держи меня в курсе своих перипетий».

Он обещал. Он повесил трубку. Решив ужи­нать в «Угловой», он побрился и надел белую ру­башку. Душенька моя, голубушка. Надо попро­сить старика Антонова подыскать ей приличное жилье, и вообще — присмотреть. Только бы все обошлось.

Из высокой вазы в прихожей он вытащил зон­тичную трость. В правом кармане пиджака у него теперь всегда имелся ладный и прохладный на ощупь браунинг. Эльза смотрела на него красны­ми испуганными глазами.

— Я сегодня ужинаю на людях, — сказал он ей, снимая с вешалки плащ. — А завтра будьте, по­жалуйста, готовы пораньше, часам к восьми. Один черный чемодан — и всё. Никаких побрякушек Как условились.

Она кивнула, левую веснушчатую ладонь го­рестно приложила к пышно вздымавшейся гру­ди, а правой быстро его перекрестила.

— Будет, будет: сырости и так хватает. Хоро­шенько заприте дверь и не хнычьте.

На улице, где был стриженый садик перед па­радной дверью его дома, при виде выходящего Нечета из мокрых кустов с поспешным хрустом встали с недавних пор дежурившие там и днем и ночью двое юношей-юнкеров.

— Здравия желаю, — загудели они.

Младший из них, с лицом по-девичьи румя­ным, которому на вид было не более шестнадца­ти лет, украдкой сунул под полу брезентовой на­кидки недокуренную папиросу. В воздухе медлен­но таяло синеватое облачко дыма.

— Вы меня напугали, — сказал им Нечет, рас­крывая на крыльце тугой купол зонтика. — Никак не могу привыкнуть. Разве так уж нужно меня караулить?

— Простите, князь. Это ради вашей безопас­ности. Приказ, — кашлянув, сказал старший, голу­боглазый, с черными усиками на бледном лице.

— Да что они могут? Разве что бросить в ок­но камень со стороны переулка? Впрочем, это могли быть мальчишки... А вы бы зашли выпить чаю, господа. Право, неловко как-то.

— Благодарю. Не беспокойтесь, князь. Нас ско­ро сменят, — ответил черноусый и покосился на своего напарника.

— У нас есть термос кофе и галеты, — решил­ся добавить младший тонким голосом и шмыгнул розовым носом. — Это большая честь...

— Хорошо, хорошо. Если понадобится аспи­рин или сухое белье — спросите у моей эконом­ки, прошу без стеснения.

Они снова благодарно загудели, и Нечет, до­тронувшись до шляпы, вышел мимо них на узкую улицу, за углом монастыря переходившую в ши­рокие каменные ступени, круто ведущие вниз, к роще и набережной.

До гранитного цоколя «Угловой» вода не до­бралась. Шагах в тридцати, у самой набережной, красные, лиловые, голубые огни расплывались в черном зеркале реки, разлившейся озером от за­падного края Адмиральского сквера до площади Искусств. Перекресток был глух и недвижим Жел­тый свет подвесного светофора загорался и по­тухал в ритме сердцебиения. Каменные коршуны на высоких карнизах Арсенала зловеще топор­щили крылья, готовые, казалось, с шумом сорвать­ся на одинокого и беззащитного пешехода. Длин­ный ряд тонких пинаклей Дворцовой капеллы в который раз напомнил Марку пешечный строй перед началом игры, а возвышающиеся за ними шестигранные башни работы знаменитого Оскара Любича — тяжелые шахматные фигуры в ожида­нии выхода. Ветер предпринял отчаянную попыт­ку вырвать у него из рук зонтик Подталкиваемый в спину мягким напором, Марк свернул на Боль­шую Казарменную. Вся левая ее половина не ос­вещалась вовсе, свет из окон домов с правой сто­роны слабо струился на мостовую, и его природа как будто тоже была текучая, холодная, бесцветно-глицериновая. Крался Марк во мраке арок А Ксе­ния? Ушла к Арсению как-то в воскресение. Встре­тившийся ему по пути патруль с мокрой овчаркой, у которой агатами блестели глаза, корректно спро­сил у него документы и напомнил ему, что после десяти вечера и до шести утра — комендантский час. Все трое молча посмотрели на часы. Овчар­ка почтительно обнюхала шерстяные штанины Марка. Князь вежливо отклонил предложение про­водить его и пожелал патрульным спокойной но­чи. В правом кармане пиджака ощущалась надеж­ная тяжесть оружия. Глаза уже свыклись с сумер­ками и то и дело отмечали памятные детали фасадов и мостовых.

Хорошо знакомый с детства дом, в котором ко­гда-то жил поэт Тарле, мы уже прошли. Вот за тем углом его стошнило на чье-то крыльцо после пер­вой в жизни рюмки «лозы», выпитой за компанию с Сережей Лунцем и Колей Шустовым в день вы­пускного экзамена в гимназии, тридцать лет тому назад. А в том окне (теперь наглухо закрытом став­нями) была комната учителя Фальца, жившего хо­лостяком на английский манер — с приятелем-охотником и его рыжим сеттером: любишь меня, люби и мою собаку. Тот узкий, увитый плющом особняк со львами когда-то принадлежал скульпто­ру Химерину, а после его смерти был куплен одной оперной дивой, оштукатурен и очень удачно вы­крашен в оливковый цвет. Там, за кованой решет­кой, на просторном дворе весной частенько устра­ивали для какой-то девочки в пышном платьице детский праздник — с фокусником в звездном пла­ще и лимонадом на столах. Теперь на этом дворе мокнет чей-то мощный «орлан» с кожаным верхом.