Чтение онлайн

Усилить выгодные для подопечного моменты и ослабить невыгодные, а по возможности и вовсе обойти их стороной — основная задача защитника. Два сильнейших оружия оратора — смех и пафос — также могут не только скрыть невыгодное в деле, но и полностью извратить его. Если нельзя помочь подзащитному, то надо заботиться о том, чтобы не повредить ему. Разумеется, было бы смешно искать в судебных речах выражения личного мнения оратора: это речи, целиком зависящие от характера дела и обстоятельств («За Клуэнция», 139). В политических речах возведение необоснованных обвинений было одним из самых распространенных ораторских приемов. Слухи и сплетни становились мощным оружием в устах оратора. И обычно судили не данный проступок, а вообще человека, его характер, всю его жизнь.

На врага не жалели черной краски (Веррес, Клодий), подзащитного, даже бесспорно виновного, всячески обеляли (Милон, Целий). Об объективности не могло быть и речи.

Цицерон иногда склонен упрекать толпу в отсутствии вкуса, но вместе с тем он был вынужден его учитывать — римская публика любила эффектные приемы. Оратор должен был быть артистом — и Цицерон был им. Существующие правила композиции для всей речи и для каждой ее части в отдельности он соблюдал с той точностью, с какой этого требовали обстоятельства. Когда это было нужно, он с легкостью пренебрегал ими. Начало речи должно привлечь внимание судей и настроить их благосклонно, поэтому его следует заботливо отделать, так как оно задает тон всей речи; однако оно должно быть скромным по форме. Narratio — изложение обстоятельств дела, предназначенное для информации о событиях, у Цицерона нередко включало в себя и аргументацию (narratio речи «За Милона»). Для аргументации существовало огромное количество правил, и она целиком зависела от рода дела, которое вел адвокат. Все самые действенные приемы оратор оставлял на заключительную часть речи. Эти правила варьируются еще в зависимости от рода дела, которые бывали честные (honestae), позорные (turpes), сомнительные (dubiae), низкие (humiles) и т. д. Для каждой части речи существовали соответствующие украшения речи (lumina dicendi). Так, например, считалось неуместным начинать речь с олицетворения и лишь в исключительных случаях можно было применять во вступлении обращение. Цицерон дважды применяет его в политических инвективах («Речи против Катилины», I, 1 и «Речь против Ватиния», I, 1).

Цицерон — единственный римский оратор, от которого дошли до нас не только теоретические сочинения по риторике, но и сами речи, и, таким образом, современный исследователь имеет возможность сопоставить теорию и практику. Цицероновские речи записывались после произнесения. Вопрос о том, насколько речь опубликованная отличалась от произнесенной, много дискутировался в научной литературе. Наиболее консервативной точки зрения придерживался Л. Лоран [50] . Он считал, что когда Цицерон готовил речь к публикации, то стремился сохранить ее в том виде, в каком произносил. Даже в сильно переработанной для издания речи «За Милона» база защиты осталась прежней. В других речах с наибольшей вероятностью менялись лишь детали и совершенствовался стиль, а все остальное сохранялось без изменений.

Бесспорно, однако, что существовали различия между речью произнесенной и речью опубликованной. Как правило, речь сокращалась, иногда несколько речей объединялись в одну, добавления были редки и случайны. Воссоздавая римскую судебную процедуру, Ж. Гумбер [51] доказывает, что цицероновские речи и не могли быть опубликованы в той форме, в какой они произносились. Этого никто и не ожидал. Само существование речей, которые никогда не произносились или произносились в измененном виде (вторая «actio» против Верреса, речь за Милона, вторая филиппика), доказывает известную условность опубликованных версий. Асконий Педиан, например, в своих комментариях к речи «За Милона» как о чем-то вполне обычном сообщает (30), что Марк Брут сочинил речь в защиту Милона и издал ее, «словно он ее произнес». Правильнее всего рассматривать каждую речь в отдельности, дабы определить, что здесь могло быть добавлено или отброшено. Так, в речах «За Целия» и «За Суллу» много повторений и отступлений, явно вызванных ораторской целью. Речь «За Сестия» содержит длинные рассуждения по поводу натуры оптиматов, направленные против всяких нарушителей «мира и согласия» (96–105; 136–143), которые вряд ли можно было вынести даже в римском суде с его продолжительностью процедуры. В речи «За Фонтея», например, выпущены все юридические места, так что трудно определить, в чем Фонтей конкретно обвинялся (процесс был по делу о вымогательстве — de repetundis). Цицерон выдержал в связи с этим немало нападок позднейших исследователей.

Классический пример различия двух версий — произнесенной и опубликованной — речь «За Милона». Свою речь «За Милона» (52 г. до н. э.), обвиняемого в преднамеренном убийстве Клодия, Цицерон произносил в обстановке крайнего к себе недоброжелательства и угрожающих криков клодианцев, поэтому она получилась не такой, какой ему бы хотелось. Милон был вынужден удалиться в изгнание в Массилию. Существует мнение, что подлинная речь, произнесенная на процессе, вообще никогда не циркулировала, а свой ораторский шедевр — речь «За Милона» Цицерон как бы воссоздал заново после процесса. Однако Асконий Педиан в своих комментариях (31) пишет, что сохранилась и та речь, которую Цицерон произнес, и та, которую он написал. Читатель всех времен воспринимал речь Цицерона в опубликованной версии как литературное произведение, в его художественном единстве и оценивал ее, главным образом, с этой точки зрения. И, пожалуй, различия между речью произнесенной и речью опубликованной представляют больший интерес для историка, чем для литературоведа.

Традиционным для цицероноведения является и вопрос о соответствии цицероновских речей его собственным или обычным школьным риторическим рецептам, тем более, что история, сохранив и его теоретические трактаты, и его речи, предоставила потомкам счастливую возможность сопоставить их. Общий вывод сводится к тому, что Цицерон прошел серьезную эволюцию от относительной привязанности к правилам в своих первых речах — «За Квинкция» и «За Росция из Америи» — к разумной гибкости в речах последнего периода, демонстрируя по мере возмужания все большую творческую свободу и искусность. Его язык также претерпел эволюцию от юношеского изобилия (redundantia verborum) в первых речах до энергичного и строгого стиля «Филиппин». Одной из первых и наиболее формальной причиной того, что речи Цицерона не укладываются в строгие композиционные рамки риторических школ, называют ту, что школьные формулы были выработаны греческими риторами и базировались на греческой судебной практике, которая отличалась от римской. Греческие риторические учебники предполагали по одной речи с каждой стороны. Римская же практика допускала защиту, разделенную между несколькими адвокатами (Тацит, «Диалог об ораторах», 38; Цицерон, «Брут», 208–209). Цицерон много раз делил защиту с одним или двумя коллегами (в процессе «За Мурену», «За Целия», «За Рабирия» и др.). В подобных обстоятельствах дело делилось на части, и каждому адвокату поручалась своя часть. Цицерону обычно доставалось заключение, так как именно в конце защиты был особенно необходим его пафос («Оратор», 130; «Брут», 190).

Естественно, что в подобных случаях речь каждого из адвокатов не могла строго соответствовать риторической модели. Кроме того, в греческом суде свидетелей заслушивали до процесса, и защитник имел возможность сориентироваться. В Риме же в обычном уголовном деле свидетелей заслушивали в ходе процесса, и поэтому речь, предшествующая этому допросу, естественно, имела много общих мест и рассуждений, прямо к делу не относящихся. Так, в речах против Верреса много отступлений на тему о гуманности, о правах гражданина, о воспитании и т. п. Но были и другие причины для, казалось бы, прямо не относящихся к делу отступлений. Они диктовались требованиями момента и играли роль аргумента. Так, в речи «За Мурену», обвиненного в лихоимстве, Цицерон много говорит о его военных заслугах, о его полезности в тяжелое время, когда Катилина строил козни против государства. В речи «За Архия», где Цицерон преследовал цель отстоять для этого грека право римского гражданства, он произносит похвалу литературе, к которой был причастен Архий. Такие примеры можно умножить. Кроме того, отступления от основной темы часто служили удачным отвлечением, полезным для оратора и подзащитного переключением внимания аудитории. Таким образом, речи Цицерона в значительной степени зависели от практики римских судов, требований момента и непосредственной политической ситуации.

В Греции обвиняемый обычно сам вел свое дело, а защитительную речь для него писал профессионал-логограф. Советы в риторическом учебнике относительно exordium, в котором оратор должен расположить к себе судей, и относительно peroratio, в котором он должен вызвать жалость и сочувствие, исходили из греческой практики, где оратор и обвиняемый представляет собой одно лицо. Поскольку в Риме адвокат очень часто был близким человеком обвиняемого, то эти рекомендации вполне подходили и к римским условиям. Римский суд не знал государственных обвинителей: обвинителем было частное лицо; обвинитель одной стороны мог являться одновременно защитником интересов другой. В процессе Верреса Цицерон был его обвинителем и защитником сицилийцев. И обвинители и защитники, были, как правило, государственными людьми и в зависимости от своего влияния и положения легко могли оказать давление на суд. Так, в речи «За Флакка» (98) Цицерон говорит, что судьи в делах судебных должны думать прежде всего о пользе государства, тем самым подводя политическую платформу под любой судебный процесс и ставя ни во что юридическую истину. Поэтому Цицерон, например, недоумевает, почему Гортензий защищает Верреса, — ведь их вовсе не связывают дружеские отношения. И, наоборот, в своей «Дивинации против Цецилия» он доказывает, что Цецилий — обвинитель подставной, так как у него с Верресом не было никакой вражды.

Таким образом, судебные процессы очень часто являлись возможностью для кого-то свести личные счеты, а если оказывалось, что у защитника и обвинителя нет причин для вражды, то это вызывало недоумение. В деле Мурены обвинителем выступал Сульпиций, а защитником — Цицерон. Между Сульпицием и Цицероном были дружеские отношения, и Цицерон был вынужден оправдываться в том, что он выступает против Сульпиция, к которому он питает самые дружеские чувства. Атака на частную жизнь обвиняемого была обычным приемом обвинения. В этом отношении показательны процессы Мурены и Целия. Цицерон упрекает Катона за нападки на Мурену, замечает, что они стали общим местом, превратились как бы в некий закон обвинения (lex quaedam accusatoria). Однако в речах «Против Верреса» он сам упивается описанием любовных похождений и беспутств Верреса. В речи за Целия он с таким же увлечением описывает беспутства Клодии. Все эти описания имеют определенный прицел: вызвать недоброжелательность к обвиняемому. В римском суде обвинитель не столько стремился доказать конкретную вину обвиняемого, сколько уничтожить его как личность. Вернее, он стремился и к тому, и к другому, в то время как защитник пытался доказать отсутствие вины и вызвать сочувствие к обвиняемому. Если сопоставить защитительные речи Цицерона с его же обвинительными речами в похожих процессах, то можно заметить, что в защитительных речах этого рода Цицерон пользуется теми же приемами, какие он в своих обвинительных речах порицал у противника.

Когда говорят об эволюции Цицерона как оратора от начала его пути до конца, то обычно ведут отсчет от речи «За Росция из Америи», а не от первой по времени произнесения речи «За Квинкция», одной из немногих, произнесенных по гражданскому делу: и дело, нетипичное для Цицерона, и налицо близость шаблону. Речь «За Квинкция» (81 г. до н. э.) имеет соответствующее правилам начало (1–10), в котором оратор должен был раскрыться, что он и делает; затем narratio (11–32), где следует изложение фактов, и divisio (33–36), содержащее определение предмета разногласия и положение, которое оратор предполагает доказать: в confirmatio оратор излагает свои аргументы (37–60), а в сопfutatio (60–84) опровергает своего оппонента; recapitulatio (85–90) дает резюме вышеизложенного. В заключении же (регогаtio, 91–99) содержится положенный этой части речи пафос, направленный на достижение цели путем воздействия на чувства слушателей.

Речь «За Росция из Америи» (80 г. до н. э.) свидетельствует о том, что Цицерон уже обрел уверенность в себе и почувствовал определенную независимость от школьных правил. К тому же это было интересное уголовное дело с ложным обвинением в отцеубийстве; за спиной обвинителя стоял влиятельный вольноотпущенник Суллы Хрисогон. Выступление по этому делу в защиту обвиняемого, помимо адвокатской искусности, требовало и определенной гражданской смелости. Она проявилась, в частности, во вступлении, где Цицерон, нарушив рекомендации для exordium, делает выпады против Хрисогона («За Росция из Америя», 6–7). Остальные части этой речи вполне соответствуют правилам. Ее завершает блестящее peroratio, способствовавшее победе Цицерона в этом процессе (139–154). Выразительна в peroratio мольба о сострадании к молодому Сексту Росцию, которого сначала обобрали, а потом пытались убить, — она демонстрирует черты знаменитого юношеского изобилия (juvenilis redundantia) Цицерона (трехкратное повторение одной и той же идеи в разных выражениях); пример многословия, характерного для ранних речей Цицерона: «Но если мы не можем добиться от Хрисогона, чтобы он удовлетворился нашими деньгами, судьи, и пощадил нашу жизнь; если нет возможности убедить его, чтобы он, отняв у нас все, принадлежащее нам, отказался от желания лишить нас этого вот света солнца, доступного всем; если для него не достаточно насытить свою алчность деньгами и ему надо еще и жестокость свою напоить кровью, то для Секста Росция остается одно прибежище, судьи, одна надежда — та же, что и для государства, — на вашу неизменную доброту и сострадание» (там же, 150).