Чтение онлайн

Не одобряет Сенека и многословия декламаторов, в чем явно следует своему идеалу — Цицерону, осуждающему азианцев «за то, что они говорят недостаточно сжато и слишком многословно» («Брут», 51), и Аристотелю, считающему, что чем фраза короче и чем сильнее в ней противоположение, тем она удачнее («Риторика», III, И, 1412 б, 20). Он рассказывает об Альбуции, который мог говорить перед публикой девять часов подряд, используя все свои словесные ресурсы, «потому что в каждой контроверсии хотел изложить не то, что должно, но все, что могло бы быть сказано в упражнении». Он аргументировал скорее неловко, чем тщательно, говорит Сенека, «нагромождал аргумент на аргумент, подкрепляя все свои доводы, как если бы ничего не было достаточно обосновано, новыми доказательствами. Был в его аргументах и другой недостаток: он развивал quaestio не как часть контроверсии, но как целую контроверсию» (Контроверсии, VII, ав. 1–2).

Другой ритор, Пассиен, блестяще произносил лишь заключительные части речи, и слушатели, зная это, расходились после его exordium, чтобы снова вернуться на peroratio (там же, III, вв. 10). Третий ритор, Бланд, любил в середину tractatio вставлять exempla (там же, I, 8, 10). За неумение ограничить себя в словах, за манеру повторять удавшееся Сенека порицает устами Эмилия Скавра оратора Вотиена Монтана, называя его «Овидием среди ораторов» и полагая, что «уметь говорить менее важное достоинство, нежели уметь остановиться» (там же, IX, 5, 15–16).

Ратуя, как и Цицерон, за чистоту языка, Сенека не одобряет декламаций сразу на двух языках; он вспоминает, как однажды Кассий Север в своей обычной манере, язвительно и остроумно оценил речь на латинском и греческом языке ритора Сабина Клодия, сказав: «male ??? ?????» (там же, IX, 3, эксц.). Общей чертой декламаторов было употребление отрывистого, «рубленого» стиля и ритмической речи. Например, в контроверсии I, 1, 2: «Нужно признать — я виноват; запоздало мое сожаление; и вот я наказан; я нищ» (Fatendum est crimen meum; tardius miseritus sum; itaque do poenas; egeo). Это был антипод периодической структуры. Ради ритма жертвовали обычной расстановкой слов и даже смыслом. И Сенека, критикуя тетраколон Мурредия, который кончается бессмыслицей, добавленной для сохранения ритма и симметрии (там же, IX, 2, 87), вторит Цицерону, осуждающему эту манеру дробить и рубить ритм: «…у азианцев, более всего порабощенных ритмом, можно найти пустые слова, вставленные как бы для заполнения ритма» («Оратор», 69, 230).

Замечания Сенеки о языке и стиле риторов и ораторов вполне уместны и здравы, иной раз даже не лишены юмора и, во всяком случае, живой непосредственности. Лишь изредка он затрагивает более общие проблемы, например в контроверсии III, вв. 15 анализирует испорченность новой риторики, многие дефекты которой были идентичны дефектам азианских ораторов, говорит, что плохое красноречие есть результат испорченности вкуса, а в предисловии к первой книге контроверсий связывает упадок красноречия с политическими условиями времени, с моральным состоянием общества, с обычаем присваивать мысли великих ораторов прошлого и выдавать их за свои: «…и так высокое красноречие, которого превзойти не могут, не перестают осквернять» (там же, I, вв. 10).

Итак, критицизм Сенеки направлен против экстравагантности и безвкусицы сентенций и колоров «новых декламаторов», против небрежности в построении речи, слишком очевидной искусственности ее подготовки. Что же для Сенеки служит критерием хорошей речи? Каков его эстетический идеал? Фразы — не скудные, не перегруженные риторическими вопросами и восклицаниями (Свазории, II, 1); слова не архаичные (Контроверсии, IV, вв. 9), не грубые (там же, I, 5, 9), не банальные или пошлые (там же, VII, вв. 3), не бесполезные (там же, IX, 2, 24, 27). Во всем следует соблюдать умеренность, не злоупотреблять орнаментацией и искусственной экспрессией стиля (там же, I, вв. 21), изощренностью и цветистостью (там же, VII, 5, 13; Свазории, I, 16), избегать общих мест (Контроверсии, VII, вв. 1), нагромождения аргументаций (там же, VII, вв. 2) и неуместных описаний (там же, II, вв. 1), заурядных или низких оборотов, предпочитая избранные (там же, III, вв. 7). Стилистический идеал Сенеки заключен в словах: «Стиль не небрежный и вялый, но полный огня и вдохновенности; развитие не тягучее и бессодержательное, но заключающее больше мыслей, чем слов» (там же, III, вв. 5).

Сенека полон восхищения Цицероном, он рекомендует его как эталон римского стиля (Свазории 6 и 7; Контроверсии, III, вв. 1; X, вв. 6), всячески стремясь упрочить его пошатнувшийся в это время авторитет. Его сочинение отражает симпатии старшему поколению ораторов, неприятие всего искусственного и показного, что отличало стиль «новых декламаторов» и «школяров», критикуемых им в ряде контроверсий (I, 1, 14; I, 4, 6; I, 8, 11–16 и др.). И сам он пытался сохранить простоту и здравый смысл в живом и непосредственном стиле предисловий бесед с сыновьями, стремился следовать своему идеалу.

Вместе с тем Сенека уступает и своему времени; многое написано им в сжатой, «рубленой» манере; его критические замечания и характеристики выражены в кратких сентенциях, с частым применением антитезы, анафоры, риторических вопросов и других фигур. Приведем в качестве примера небольшой отрывок из его сравнительной характеристики стиля философа Фабиана и ритора Ареллия Фуска: «Фабиан учился у Ареллия Фуска, чьему стилю он подражал, и впоследствии затратил больше труда, чтобы избежать сходства с ним, нежели затрачивал на то, чтобы его добиться. Изложение Фуска Ареллия было полно блеска, хотя тяжело и запутано, украшения слишком изысканны, построение предложения слишком вялое, чтобы подходить уму, готовящемуся к занятиям столь высоким и значительным; предельная неровность стиля, то сухого, то непомерно расплывчатого и изобильного: вступление, аргументы, рассказ произносились сухо, в описаниях же вне всяких правил допускалась свобода всех слов, лишь бы они были с блеском; никакой силы, никакой твердости, никакой грубости; блестящая речь, но скорее распущенная, чем легкая. От нее Фабиан скоро избавился, но если он, пожелав, отбросил пышность, то темноты избежать не смог; она сопровождала его вплоть до занятий философией. Часто он говорил меньше чем достаточно для слушателя, и в его стиле, столь высоком и столь безыскусственном, сохранились еще следы старых недостатков: иные фразы так внезапно заканчивались, что были уже не короткими, а куцыми» (там же, II, вв. 1–2).

Желая заинтересовать читателя, Сенека оживляет свою книгу то занятными анекдотами, то эпизодами комического характера. Рассказывая, например, об умении Помпония придавать одному слову различный смысл, он говорит, что у него этому умению научились Лаберий и Цицерон, и рассказывает, как случилось им обменяться двусмысленными репликами: «Однажды после состязаний с Публилием Сиром Лаберий, возведенный Августом в сословие всадников, направился к местам всадников, желая занять между ними свое место. Но они сидели так тесно, что вновь прибывшим сесть было негде. В это время Цезарь ввел в сенат новых членов, чтобы пополнить сословие всадников, истощенное гражданскими войнами, и заодно отблагодарить тех из его сторонников, которые хорошо служили. Цицерон в шутку сказал проходившему мимо Лаберию: «Я бы посадил тебя, если бы мне самому не было тесно сидеть». Лаберий ответил Цицерону: «Конечно, ты ведь привык сидеть на двух стульях». (Ведь Цицерон имел дурную репутацию: он не был верным другом ни Цезарю, ни Помпею, но льстецом обоих.)». (Там же, VII, 3, 9).

В своем стремлении к живописанию Сенека пытается обновить стиль, разнообразить употребление терминов. Но, следуя понятиям нового ораторского искусства, он часто пренебрегает старыми терминами, опускает ряд употребительных в литературной критике слов, не нашедших своего применения ни в образцах выступлений риторов, ни в анализе их таланта [92] . А ведь особенность сочинения Сенеки в том именно и состоит, что он не просто воспроизводит сентенции, разделения и колоры ораторов и риторов, но и судит их в меру своих критических возможностей. И это важно, потому что иные из его суждений в равной мере относятся и к нему самому, позволяя лучше понять особенности его собственного стиля, и выделить некоторые аспекты его воззрений на ораторское искусство.

Сурово критикуя риторические школы и новое красноречие в своих предисловиях и сознавая слабость риторов, особенно в отношении к литературным стандартам более ранних времен, он в то же время отмечает, что представители новой риторики обладают определенной жизненной энергией: «Гатерий перед народом декламировал без подготовки, он один из всех римлян, каких я сам изучал, перенес в латинский язык дар греков. Такова была стремительность его речи, что становилась пороком. Так что божественный Август прекрасно сказал: «Нашего Гатерия надо обуздывать». До такой степени казалось, будто он не бежит, а мчится. Он отличался не только изобилием слов, но и мыслей: говорил по любому поводу, когда бы ни пожелали и сколько бы ни пожелали, одно разнообразя фигурами, другое развертываниями, и всегда был неисчерпаем и безудержен» (там же, IV, вв. 7).

Во взглядах на ораторское искусство у Сенеки обнаруживается некоторое сходство с Цицероном. Что и неудивительно — ведь он заимствует у своего идеала его программу разносторонности и чувства меры: осуждение многословия, напыщенности, сухости, вульгарности речи, требование уместного и неброского применения риторических приемов, призыв к содержательности формы.

Но, с другой стороны, у Сенеки, как и у риторов ему современных, есть немало и отступлений от Цицерона. Исходя из результатов, достигнутых исследователями языка Сенеки, в частности и главным образом А. Бардоном [93] , можно отметить, в общих чертах разумеется, наиболее очевидные из них. При этом не надо забывать, что сочинение Сенеки — не трактат об ораторском искусстве, а литературные воспоминания о его деятелях, критически представленных в образцах; и предполагает оно иной язык, который далеко не всегда целесообразно сравнивать с цицероновскими нормами [94] .