Чтение онлайн

7 ноября 1927 года, в знаменательный юбилей Октября, оппозиция организовала открытые уличные демонстрации в Москве и Ленинграде. 14 ноября решением специального объединенного пленума Троцкий и Зиновьев были исключены из партии, группа других активных участников блока выведена из состава ЦК и ЦКК. XV съезду ВКП(б), намеченному на декабрь, предстояло сказать заключительное слово в партийной карьере левой оппозиции.

По своей продолжительности XV съезд превзошел все бывшие до него съезды. Он заседал более двух недель. 18 декабря съезд заслушал сообщение о выводах своей комиссии по делу активных деятелей левых группировок, утвердил постановление ноябрьского пленума относительно Троцкого и Зиновьева, а также принял решение исключить из партии еще 75 участников троцкистско-зиновьевской оппозиции, в том числе Каменева, Пятакова, Радека, Раковского, Смилгу. Как антиреволюционная, из партийных рядов была исключена также группировка Сапронова в количестве 23 еловек. Выводя партию и общество на рубеж первой пятилетки, сталинское руководство планировало разом разгрузить ВКП(б) от старого оппозиционного балласта. На следующий же день после окончания работы XV съезда из партии были исключены тысячи троцкистов. Это была первая подобная массовая чистка большевистских рядов после 1921―22 года.

История борьбы партаппарата с левой оппозицией показывает, как расширялся и совершенствовался арсенал методов партийной власти. Троцкий был побежден аппаратным способом, потому что его сила держалась на ведомственности. «Новая оппозиция» была удалена олигархическим способом, в борьбе на уровне руководящих органов партии, поскольку их сила заключалась в клановости и землячестве. Троцкистско-зиновьевский блок, пошедший в массу, был устранен демократическим способом при активной помощи ОГПУ.

Троцкому оставалось утешаться, вспоминая сказанные им когда-то слова, что «партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач» [849] . Правда, теория о пролетариате и его задачах к концу 1920-х годов уже успела приобрести легендарный характер. Теперь скорее пролетариат был орудием партии, нежели наоборот. А. Тойнби заметил, что поражение, нанесенное Сталиным Троцкому, «исключительно знаменательно». В каждой стране — не важно, коммунистическая она или капиталистическая, — в условиях, когда экуменистическая (космополитическая) идеология приходит в столкновение с особыми национальными интересами страны, этим национальным интересам будет отдаваться предпочтение, а коммунизм или капитализм в равной степени обречен на поражение [850] .

На первом пленуме ЦК после XV партсъезда Сталин вновь напомнил о последней воле Ленина и в очередной раз попросил освободить его от обязанностей генерального секретаря. За три года для него уже стало традицией подобным образом подтверждать вотум доверия себе и проверять преданность членов ЦК. В этот раз Сталин мотивировал свою просьбу тем, что оппозиция разбита и не только разбита, но и исключена из партии. «Стало быть, теперь уже нет налицо тех оснований, которые можно было бы считать правильными, когда пленум отказывался уважить мою просьбу и освободить меня от обязанностей генсека» [851] . Пленум в очередной раз при одном воздержавшемся единодушно отверг просьбу Сталина, также было отвергнуто и его предложение вообще упразднить пост генерального секретаря. Во всей этой игре активное участие тогда принимал председательствующий Рыков, который через полтора года, на апрельском 1929 года пленуме ЦК, громившем уже правый уклон, вызовет показное возмущение аудитории своей колкостью: «Ну, я думаю, он для того и подавал в отставку, чтобы "подчиниться"» решению ЦК [852] .

Враждебно настроенные современники видели в образе действий Сталина свидетельство полной политической беспринципности, его готовность менять свои политические лозунги чуть ли не каждый день, его знание внутренней политической кухни партии, а главное, его сильной воли и смелости, в сравнении со слабодушными и боязливыми партнерами. Бедный староста Калинин и даже сравнительно смелый Рыков неминуемо должны были, оставшись один на один со Сталиным в Политбюро, потерять даже то относительно небольшое значение, которое они имели раньше во внутренней партийной жизни.

Любопытный вопрос: когда в одном случае говорят политическая беспринципность, а в другом случае — политическая гибкость? Кому сегодня вздумается обвинять Сталина в беспринципности? Напротив, его время явилось очень ярким выражением и воплощением определенных принципов. С точки зрения последовавших в 30-е годы колоссальных событий, главным содержанием годов 1920-х явился не нэп как таковой, который был всего лишь передышкой на пути решения действительной задачи, вставшей перед Россией в начале XX века. Главным результатом эпохи нэпа стало завершение создания государственного мобилизационного аппарата, начиная с Политбюро и заканчивая партячейкой завода и деревни, который мог заставить общество форсированными темпами тронуться с рубежа 1913 года, наверстывая упущенное время на пути индустриализации и урбанизации страны. Мобилизационная система требовала диктата идеи. Идея исключала всякие компромиссы с окружающим миром. Наступил период изоляционизма, обусловленный диктатом идеи.

Содержание этого колоссального процесса не понимал вполне даже сам Сталин, для которого глобальная вековая задача до поры была заслонена туманом коммунистической идеологии и хлопотами по укреплению личной власти. Восстановление старой хозяйственной базы после военной разрухи и голода сопровождалось укреплением государственной мобилизационной системы — чрезвычайного политико-административного аппарата, который был определен как власть бюрократии. Затем организация источника средств для индустриализации в форме системы «военно-феодальной» эксплуатации как деревни, так и остального населения страны (коллективизация и система лагерного труда) и, наконец, сама форсированная индустриализация страны.

В сущности, после промышленного рывка эта система и олицетворявшая ее всемогущая партийно-государственная бюрократия завершили свою историческую миссию, однако вступила в силу внутренняя логика порожденного огромного государственного мобилизационного механизма и особенные социальные интересы обслуживающей его бюрократии. Само общество, вынесшее тяжелейшие демографические потрясения и в результате ставшее слишком примитивным для того, чтобы противостоять этой государственно-организованной силе, представляло собой благоприятную среду для того, чтобы мобилизационная система просуществовала неоправданно долго.

В 1927 году уже выяснилось очевидное изживание системы нэпа по всем позициям. Усилились симптомы кризиса в промышленности, стал хроническим кризис в отношениях с крестьянством, разгорался политический кризис в виде внутрипартийной борьбы. Разделаться с левыми сталинскому руководству было намного проще, нежели с проблемами падающей экономики.

По впечатлениям одного немца, вернувшегося из России в начале 1927 года, Москва внешне выглядела отлично, фасады подновлены и выкрашены, но внутри все убого и грязно. Народ, не должностные коммунисты и не спекулянты, одет бедно. Лица прохожих угрюмы и одутловаты, очевидно, догадывался немец, люди глубоко страдают и остро переживают драму своей национальной жизни. О политике не говорят, зато изощряются в анекдотах, которые звучат всюду — в пивных, кафе, ресторанах. Дороговизна колоссальная, особенно на одежду и обувь. Плохонький костюмчик стоит 200―250 рублей, ботинки — 25―30 рублей, сапоги чуть дороже. В то же время пуд зерна стоит 80 копеек, следовательно, чтобы крестьянину купить пару сапог, нужно продать воз зерна. Продукты продают с ограничениями в одни руки, за ширпотребом длиннющие очереди. Зато дешева икра, паюсная — 1 р. 80 коп., зернистая — 2 р. 25 коп. В театре Мейерхольда, как возмущалась эмигрантская пресса, шло очередное «зверство» режиссера над гоголевским «Ревизором» с демонстрацией публике с высокого стола того места, по которому была высечена унтер-офицерская вдова.

Вторая половина 1920-х годов стала экспериментальным полем по испытанию всех возможных способов разрешения хозяйственных кризисов в рамках нэпа, в том числе самых экзотических. Например, за снижение цен на промтовары принимались и так и этак. Сокращали накладные расходы — они нарастали с другой стороны; удешевляли производство — оно вновь непостижимым образом дорожало. Укорачивали цепь посредников — росла бесхозяйственность и неповоротливость оставшихся. Действовали по плану, писали циркуляры, чистили, отдавали под суд — цены оставались непропорционально велики по сравнению с карманом сельского и городского потребителя.

Жестом отчаяния стало возрождение революционной практики привлечения «черни» к решению экономических проблем — борьбы за снижение цен на промышленные товары уличным способом. Весна 1927 года началась с хождения комиссий из «рабочих», «домохозяек» и всяких иных охочих людей по частным и кооперативным лавкам. Совсем как когда-то в дни военного коммунизма, когда всяческие фантастические комиссии проверяли быт городских обывателей и собственноручно экспроприировали излишки домашней утвари у «недорезанных» буржуев.