Чтение онлайн

– Еще в юности я прочел, – говорил он, не отрываясь от совершаемых приготовлений, – что изобретение пороха сделало войны менее кровопролитными. С тех пор меня преследовала мысль о возможности такого изобретения, которое сделало бы войны почти невозможными. И вот, вообразите себе: я сделал, наконец, открытие, практическая разработка которого полностью упразднит войну [7] .

– Да, да, – Коба нетерпеливо кивнул, – товарищи мне рассказали. Вы изобрели способ электрической передачи на расстояние волны взрыва.

– Именно! И это расстояние может составлять тысячи километров!.. Так что, сделав взрыв в Петербурге, возможно будет передать его действие в Константинополь. Но при таком ведении военных действий на расстоянии война фактически становится безумием и непременно будет упразднена. – Филиппов глянул на Кобу с выражением торжества.

Молодой грузин помолчал, видимо не вполне разделяя энтузиазм Михаила Михайловича, а затем взглянул на филипповскую «дальнюю пушку», жерло которой смотрело в потолок, и поинтересовался:

– И что вы намерены взорвать в данный момент?

– О, ничего, почтиничего! – Инженер рассмеялся, но как-то нервно. – Некие люди, которые финансировали мои исследования, попросили меня осуществить для них опыт: нанести энергетический удар по объекту, который гипотетически находится за пределами мезосферы.

Что такое мезосфера, Коба не знал; он понял только, что это – где-то высоко в небе, и осторожно спросил:

– А ваш потолок при этом останется целым?

– Разумеется. – Филиппов посмотрел на него как-то странно: видимо, до ученого только теперь стало доходить, что его друзья-марксисты прислали к нему в качестве наблюдателя откровенного профана. – Когда происходит передача радиоволн, разве они сносят всё на своем пути?

Этот пример был Кобе более или менее понятен.

– И на какое расстояние вы сегодня будете передавать излучение? – полюбопытствовал он.

Филиппов слегка пожал плечами. Формулы, которые он использовал, позволяли оценить дальность передачи детонации, но без особой точности.

– Ну… – инженер что-то прикинул в уме, – примерно в пятьсот километров.

Тигриные глаза Кобы заметно расширились, и он вопросил, от удивления возвысив голос:

– В какой же гипотетический объектвы рассчитываете попасть?!

На этот вопрос инженер так и не ответил: может, не захотел, а может, сам не знал ответа. Но, так или иначе, Коба не собирался покидать лабораторию. Он обязан был увидеть в действии оружие, применение коего наверняка приведет к восстанию народов и смещению прежних властителей (и – к воцарению властителей новых, разумеется).

Филиппов тем временем будто на крыльях летал. Взрывчатые смеси были размещены им в точном соответствии с их назначением; электрические провода подведены, куда нужно.

– Ну-с, глубокоуважаемый Коба, – проговорил инженер весело, – я бы сказал: с Богом, но, боюсь, Он в таком деле помогать нам не станет.

И – Михаил Михайлович повернул ручку тумблера, подавая электрическую энергию к своему прибору.

Минуту или полторы ровным счетом ничего не происходило. «Обманул меня? – мелькнула мысль у бывшего семинариста. – Подстроил всё так, чтобы опыт не удался?..»

А затем – случилось.

Филипповская пушка, только что брызгавшая искрами, фыркнула ( Это и есть взрыв?!) и померкла, а вся лаборатория инженера в тот же миг сделалась черной и пустой.Не то, что инженер из неё удрал, нет, дело было в другом: Коба явственно ощутил, что в комнате больше нет ни пола, ни потолка, ни окон, ни лабораторного оборудования. Вообще ничего нет.

Грузин попробовал позвать Филиппова и понял, что не может этого сделать. Звать ему было нечем: язык у него во рту тоже сделался пустотой, равно как и сам рот. Коба хотел повернуть голову: осмотреться по сторонам, но и головы у него теперь не было – хотя он видел, слышал и осознавал всё ( А что – всё? Это ничто – и есть «всё»?!).

– Это ничто– и есть Ад… – произнес кто-то раздумчиво.

Лишь секунду или две спустя Коба узнал свой собственный голос и благодаря этому вышел из оцепенения. Да, тьма была полной, и он не мог видеть собственных пальцев, поднесенных к лицу, но сами-то пальцы никуда не делись – они по-прежнему сжимали рукоять кольта!

Коба позабыл о том, что утратил веру в бога еще до исключения из семинарии; переложив револьвер в левую руку, он принялся раз за разом осенять себя крестным знамением. Только от этого ничего не переменилось. Та сущность, которая заполнила лабораторию Филиппова, даже глазом не моргнула – фигурально выражаясь: не было у неё ни глаз, ни лица, ни каких-либо иных признаков материальной структуры. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною…» [8]

Однако безвидностьтьмы оказалась непродолжительной. И Коба, и Филиппов – оба они одновременно заметили начавшиеся изменения. Темная сущность приступила к самоорганизации. Недоучившийся семинарист увидел, как из тьмы проступает силуэт – человеческий, принадлежащий сутулому низкорослому мужчине с несуразно длинными руками. Его фигура словно всасывала в себя окружающий мрак, и вокруг заметно посветлело. А затем и чернота самого силуэта начала просветляться, делаться похожей на цвет человеческого лица и человеческой одежды: полунищенской, такой знакомой.

Не прошло и минуты, как в лаборатории инженера появилось новое действующее лицо: отец Кобы, сапожник Виссарион Джугашвили. Вся его фигура, казалось, выражает глумливую злобу; только ремня, привычно сложенного вдвое, в его руках не хватало.

Коба поначалу отшатнулся, но затем до него дошло: это он сам, его собственные мысли помогли тьме создать образ, вобравший в себя всё самое отталкивающее для него. Да и не совсем походило это создание на его отца: порождение тьмы имело не более метра росту и еще почему-то восседало на какой-то странной двуногой лошади.

Михаил же Михайлович явно увидел что-то другое, свое.

– Нет, – он замотал головой и даже глаза зажмурил, – нет!..

Мнимый Виссарион Джугашвили тем временем заговорил, однако слова его были обращены не к Кобе – к инженеру. Бывший семинарист видел только шевеление губ, с которых не слетало ни звука. Похоже, бесплотная сущность мгновенно разобралась, кто вызвал ее, и решила сперва переговорить именно с вызывателем.

Михаил Михайлович слушал, не открывая глаз; Коба видел, как из-под его прикрытых век струятся слезы. Наконец Виссарион Джугашвилиумолк и уставился на инженера, явно ожидая его ответа.