Чтение онлайн

С ужасом взирали посылы на то, что творилось вокруг. Даже Горислав и Путята, видавшие татар и знавшие, как те могут вести войну, удивлялись столь невероятной их жестокости. Ожесточенное сопротивление латинян и огромные потери в ратях заставили монголо-татар предпринять карательные меры и вести тактику «выжженной земли». С тех далеких времен до наших дней дошли свидетельства очевидцев этих событий. Одно из них принадлежит архидиакону Фоме Сплитскому, ставшему очевидцем завоевания монголами Венгрии и Хорватии в 1242–1243 годах от P. X.: «…Татары в своей неслыханной жестокости, нисколько не заботясь о военной добыче, ни во что не ставя награбленное ценное добро, стремились только к уничтожению людей. И когда они увидели, что те (венгры) уже измучены трудной дорогой, их руки не могут держать оружия, а их ослабевшие ноги не в состоянии бежать дальше, тогда они начали со всех сторон поражать их копьями, рубить мечами, не щадя никого, но зверски уничтожая всех… Если кто и смог выбраться из этого омута, не имел никакой надежды избежать смерти от меча, потому что вся земля, как от саранчи, кишела вражескими полчищами, которым было чуждо всякое чувство милосердия, чтобы пощадить поверженных, пожалеть пленных, отпустить изнемогших, но которые, как дикие звери, жаждали человеческой крови. Тогда все дороги, все тропинки были завалены трупами…

Более того, татарские женщины, вооруженные на мужской манер, как мужчины, отважно бросались в бой, причем с особой жестокостью они издевались над пленными женщинами. Если они замечали женщин с более привлекательными лицами, которые хоть в какой-то мере могли вызвать у них чувство ревности, они немедленно умерщвляли их ударом меча, если же они видели пригодных к рабскому труду, то отрезали им носы и с обезображенными лицами отдавали исполнять обязанности рабынь. Даже пленных детей они подзывали к себе и устраивали такую забаву: сначала они заставляли их усесться в ряд, а затем, подозвав своих детей, давали каждому по увесистой дубинке и приказывали бить ими по головам несчастных малышей, а сами сидели и безжалостно наблюдали, громко смеясь и хваля того, кто был более меток и кто одним ударом мог разбить череп и убить ребенка», — писал архидиакон.

В хронике известного западноевропейского автора середины XIII века Матвея Парижского также сохранился целый ряд свидетельств, отразивших переполох, панику, а порой и ужас католического мира перед неизвестными, жестокими и неукротимыми завоевателями.

Вот фрагмент письма графа Лотарингского Генриха, написанного в 1241 году своему тестю герцогу Брабантскому:

«Несчастья, предсказанные в Писании издревле, не иссякли и теперь и в наказание за наши грехи появляются отовсюду. На самом деле, народ кровожадный и бесчисленный, племя неистовое и беззаконное вторглось и заняло соседние нам страны. Они достигли даже Польши, ограбив предварительно другие страны и истребив их народы. По этому случаю я получил уведомление и просьбу, как от частных лиц, так и от нашего любезного брата, короля Богемии (Чехии), поспешно вооружиться и придти на помощь и защиту верных. Действительно, теперь уже нет никакого сомнения, что эта татарская нация намерена через неделю после Пасхи кровожадно ворваться в Богемию и опустошить ее, если королю не будет оказана заблаговременная помощь… Мы просим со слезами помощи и совета у Бога и у своих соседей, наших братьев, во имя кафолической [157] Церкви. Всякое промедление будет опасно, и мы молим вас настойчиво спешить, как можно скорее, нам на помощь, ибо дело идет столько же о вашем избавлении, сколько и о нашем; соберите многочисленную конницу, храбрую и отважную: ваши вассалы поставят вам ее; держите ее всегда наготове, в ожидании, когда мы пошлем вторично дать знать. А мы через содействие своих прелатов и братьев проповедников и миноритов [158] объявим повсюду крестовый поход… Заметим при этом, что значительная часть этой проклятой нации с другой армией, соединенной с ними, опустошает Венгрию с неслыханным варварством… Одним словом, Церковь и население северных стран угнетены и подавлены бедствиями всякого рода до того, что еще никогда от начала мира эти земли не претерпевали столь великих зол.

Дано в год благодати 1241-й, в день, когда поют: «Возрадуйся, Иерусалиме!»».

А вот письмо, которое принадлежит перу самого германского императора (римского кесаря) Фридриха II, интересное своими известиями о том, что знали в католической Европе о событиях на Руси: «Фридрих, император римлян и Август и проч., королю Англии привет!

В настоящее время происходят события, которые занимают столько же Римскую империю…. столько и остальные государства вселенной, исповедующие христианскую веру; как ни поздно пришли к дам известия о том, но мы не можем не сообщить их вам… Какой-то народ, вышедший уже давно из последних пределов земли, прибыл из южных стран… Не щадя ни возраста, ни пола, ни достоинства, они стремятся к уничтожению всего рода человеческого; уверенные в своем могуществе и надеясь на свою многочисленность, татары желают одни господствовать над всей землей. Предав грабежу и смерти все страны, которые они могли только завидеть, оставив позади себя бесконечные пустыни, они прибыли в землю густо населенную куманами (половцами). Там татары… рассеяли тот народ и покорили его; меч татар обагрился в крови тех, которые не успели убежать. Но такое соседство не могло внушить более благоразумия и осторожности русским; враг был вовсе не так далеко, чтобы они, не видав прежде никогда такого народа, не пришли в ужас от приближающегося пожара и не приняли мер против набега татар, или вообще не подумали бы о своем спасении. Между тем варвары явились внезапно с целью грабить и истреблять. Когда этот неистовый народ… напал на них, город Киев, один из самых больших городов этой страны, был уже осажден и взят приступом, и все то знаменитое государство, жители которого были перерезаны, было предано грабежу и опустошению. Такая участь должна была бы заставить венгров, соседних им, подумать о мерах предосторожности; но венгры по своей небрежности, не подумали о защите.

Теперь ужас и страх, внушаемый неистовством этих завоевателей, должен овладеть сердцем каждого; подавляющая нас необходимость, близко угрожающая опасность заставляют подумать о мерах к отражению врага. Всеобщее истребление мира и в особенности христианства требует поспешной помощи, ибо эта свирепая и беззаконная нация не знает человеколюбия».

Уже на берегах Дуная русское посольство узнало, что под польским городом Лигницей татары встретили и нанесли поражение большому соединенному немецо-польско-чешскому войску. Стан царя Батыя был уже недалеко.

Батый принимал владимиро-суздальских русичей у себя в большом круглом шатре, недалеко от стен разгромленного Эстергома. Когда русское посольство, осторожно ступая через порог по татарскому обычаю, вошло в огромную юрту полную приближенных и воинов, сидевших и стоявших вокруг царя, наступила загадочная тишина. Русичи, все как один, сняв шапки и шеломы, поклонились царю земным поклоном. Татары все остались в шапках. В юрте ярко горели почти бездымные светильники и курились какие-то восточные фимиамы. Царь сидел в некотором отдалении от входа на подушках из дорогих тканей, скрестив ноги по-восточному. Его узкие раскосые глаза были сощурены и немного прикрыты веками. Тонкие губы были плотно сжаты и уголки их опущены подковой вместе с тонкой ниткой усов. Батый слегка теребил перстами редкую, узкую бородку. Было видно, что он немало озабочен чем-то, хотя и внимательно разглядывал послов.

Первым заговорил Борис Творимирич, что выступил вперед и еще раз низко поклонился царю. Толмач быстро и, судя по всему, толково переводил. Боярин молвил, что посольство пришло от слуги царя Батыя князя Ярослава из Залесской Руси и из Новгорода. Что посольство возглавляет сын Ярослава новгородский князь Александр. С этим Творимирич указал на Ярославича, а тот также низко поклонился Батыю. Слова эти, похоже, вызвали у Батыя некоторое удивление и одобрение. Вскинув бровь ошеего глаза, царь одобрительно кивнул несколько раз головой, и что-то тихо сказал старому и седому соратнику, сидевшему одесную. Затем боярин просил простить его, за то, что первый начал вести речь от имени посольства и тут напомнил царю о первой встрече с ним под Новгородом Великим, случившейся почти три года назад. Эти слова вызвали у Батыя добрую усмешку и он, опять одобрительно кивнув головой, стал справляться о здоровье и делах старого доброго княжеского слуги. Потом сказал, что хорошо помнит его рассказ и советы, теперь же рад увидеть вновь его живым и здравым.

Обстановка в большом царском шатре явно потеплела. Не тратя времени, Творимирич просил царя принять подарки князя Ярослава, а потом выслушать князя Александра. Не успел Батый сказать что-то в ответ, как русичи вынесли из своей толпы и выложили небольшой горкой перед царем связку серебристо-белого, голубоватого меха песца. Затем положили к его ногам чешуйчатый доспех, крытый позолотой, дорогой шелом с бармицей, круглый щит с узорной восьмиконечной звездой, обоюдоострый меч, булаву с вкрапленными в рукоять драгоценными каменьями, конское седло, стремена, узду, крытые серебром и конскую ортму дорогой работы. Затем по мановению княжеской длани детский Горислав вышел, поклонился царю до земли и поставил перед ним увесистый ларец, наполненный золотыми арабскими дирхемами. Другой — с серебряными новгородскими гривнами вынес и с поклоном поставил Путята. Люди из окружения царя о чем-то взволновано и довольно громко заговорили на своем языке, глядя на дары раскосыми горящими глазами.

Батый явно совсем потеплел и велел всем молчать. Теперь он обратился к самому князю Александру. В начале спросил князя о том, правда ли что тот уже прославился своими победами над ратями римских стран и их воеводами. Александр подтвердил это и кратко рассказал о победах русичей: битве на Амовже, Невской сече и взятии Копорья. Видя, что Александр немногословен, Батый похвалил его, сказав, что воина украшают не слова, а дела. Следом, принимая дары, отпустил русское посольство и молвил, что только князю и его боярину назначает личную встречу завтра в вечеру. Кланяясь и уходя, Александр Ярославич заметил, что на него внимательно смотрит пара умных глаз молодого татарина, сидевшего позади и одесную Батыя. Уже выйдя из шатра, князь спросил Творимирича, знает ли он, кто этот молодой человек, сидевший позади царя. В ответ услышал, что это сын Батыя Сартак.

На следующий день только пятеро человек сидело на подушках в огромной юрте Батыя и вело негромкий разговор. Это были сам царь, его сын и верный, мудрый полководец Субутдай. Напротив них сидели новгородский князь Александр и его боярин Борис Творимирич. Только два толмача стоя переводили разговор. Снаружи юрта охранялась десятком нукеров, но никто не слышал ни слова из того, о чем говорил царь и его окружение. Батый угощал русичей вином из подземных погребов Эстергома и кумысом. Творимирич, понемногу отпивая кумыс, долго рассказывал Батыю о делах в греческой земле и в Святом Граде Иерусалиме. Царь и его окружение внимательно слушали.

Затем Батый стал расспрашивать князя о делах в Новгородской земле, о силе орденских немцев и свеев. Александр подробно отвечал. Рассказал, как немцы взяли Псков, как полонили Новгородскую землю и построили град Копорье. Следом уже подробнее рассказал, как брал его. Тут последовал вопрос Субутдая, что думает князь делать далее. Глаза Батыя при этом стали хищными, как у волка, брови сошлись к переносице. Александр Ярославич, помолчав немного и, внимательно глядя в очи царю, отвечал, что думает немедля брать Псков, а затем идти в землю ливонских немцев, жечь ее и громить их порубежные города особенно Юрьев и…