Орлеанская девственница, Вольтер Франсуа-Мари Аруэ Де

Орлеанская девственница

Вольтер Франсуа-Мари Аруэ Де

Шрифт:

Конец песни второй

Песнь третья

Описание дворца Глупости. Сражение под Орлеаном. Агнеса, облачившись в доспехи Иоанны, отправляется к своему возлюбленному; она попадает в плен к англичанам, и стыдливость ее весьма страдает.

Еще не все – быть смелым и спокойным,Встречая смерть в пороховом дыму,И хладнокровно в грохоте нестройномКомандовать отряду своему;Везде героев мы нашли бы тьму,И каждый был бы воином достойным.Кто скажет мне, что Франции сыныИскусней и бестрепетней убийцы,Чем дети гордой английской страны?Иль что германцев выше иберийцы?Все били, все бывали сражены.Конде великий был разбит Тюренном [40] ,Виллар бежал с позором несомненным [41] ,И, Станислава доблестный оплот,Солдат венчанный, шведский Дон-Кихот,Средь смельчаков смельчак необычайный,Не уступил ли северный корольСопернику, презренному дотоль,Победный лавр во глубине Украйны? [42] По-моему, полезнее вождямУменье очаровывать невежду:Облечь себя в священную одеждуИ ею ослеплять глаза врагам.Так римляне – мир падал к их ногам –Одолевали при посредстве чуда.В руках у них была пророчеств груда.Юпитер, Марс, Поллукс, весь сонм боговВодили их орла громить врагов.Вакх, в Азию низринувшийся тучей,Надменный Александр, Геракл могучий,Чтоб над врагами властвовать верней,За Зевсовых сходили сыновей:И перед ними чередой смиреннойКлонились в прах властители вселенной,На них взирая робко издали. Дениса те примеры увлекли,И он хотел, чтобы его ИоаннеТе ж почести воздали англичане,Чтобы Бедфорд и влюбчивый Тальбот,Шандос и весь его безбожный родПоверили, что грозная девица –Карающая божия десница. Чтоб этот смелый план его прошел,Бенедиктинца он себе нашел,Но не из тех, чьи книжные громадыВсей Франции обогащают склады,А мелкого, кому и книг не надо,Когда латинский требник он прочел.И брат Лурди, слуга смиренный богу,Снаряжен был в далекую дорогу. На вечно мрачной стороне луныЕсть рай, где дураки расселены [43] .Там, на откосах пропасти огромной,Где только Хаос, только Ночь и АдС начала мироздания царятИ силою своей кичатся темной,Находится пещерная страна,Откуда благость солнца не видна,А виден, вместо солнца, свет ужасный,Холодный, лживый, трепетный, неясный,Болотные огни со всех сторон,И чертовщиной воздух населен.Царица Глупость властвует страною:Ребенок старый с бородой седою,Кося и, как Данше, разинув рот, [44] Гремушкой вместо скипетра трясет.Невежество – отец ее законный,А чада, что стоят под сенью тронной, –Упрямство, Гордость, Леность и затемНаивность, доверяющая всем.Ей каждый служит, каждый ей дивится,И мнит она, что истинно царица,Хотя на деле Глупость – только тень,Пустышка, погрузившаяся в лень:Ведь Плутня состоит ее министром,Все делается этим другом быстрым,А Глупость слушается целый день.Он ко двору ее приблизил скопыТех, что умеют делать гороскопы,Чистосердечно лгущих каждый час,И простаков, и жуликов зараз. Алхимиков там повстречаешь тоже,Что ищут золота, а без штанов,И розенкрейцеров, и всех глупцов,Для богословья лезущих из кожи. Посланником в сию страну чудесЛурди был выбран из своих собратий.Когда закрыла ночь чело небесЗавесою таинственных заклятий,В рай дураков [45] на легких крыльях снаЕго душа была вознесена.Он удивляться не любил некстатиИ, будучи уже при том дворе,Все думал, что еще в монастыре. Сперва он погрузился в созерцаньеКартин, украсивших святое зданье.Какодемон, воздвигший этот храм,Царапал для забавы по стенамНаброски, представляющие верноВсе наши сумасбродства, планов тьму,Задуманных и выполненных скверно,Хоть «Вестник» хвалит их не по уму.В необычайнейшем из всех музеев,Среди толпы плутов и ротозеевШотландец Лоу прежде всех поспел;Король французов новый, он наделИз золотой бумаги диадемуИ написал на ней свою систему; [46] И не найдете вы руки щедрейВ раздаче людям мыльных пузырей:Монах, судья и пьяница отпетыйИз алчности несут ему монеты. Какое зрелище! Одна из пар –С достаточным Молиной Эскобар; [47] Хитрец Дусен, приспешник иезуита,Стоит с чудесной буллою раскрытой,Ее творец [48] склоняется над ним.Над буллой той смеялся даже Рим,Но все ж она источник ядовитыйВсех наших распрей, наших крикуновИ, что еще ужаснее, томов,Отравой полных ереси негодной,Отравой и снотворной и бесплодной. Беллерофонты новые легки,Глаза закрывши, на химерах рыщут,Своих противников повсюду ищут,И, вместо бранных труб, у них свистки;Неистово, кого, не видя сами,Они разят с размаху пузырями.О, сколько, господи, томов больших,Постановлений, объяснений их,Которые ждут новых объяснений! О летописец эллинских сражений,Воспевший также в мудрости своейСражения лягушек и мышей,Из гроба встань, иди прославить войны,Рожденные той буллой беспокойной!Вот янсенист, судьбы покорный сын.Потерянный для вечной благодати;На знамени – блаженный Августин;Он «за немногих» вышел против рати [49] И сотня согнутых спешит враговНа спинах сотни маленьких попов. Но полно, полно! Распри, прекратитесь!Дорогу, простофили! Расступитесь!В Медардовом приходе видит взорМогилы бедный и простой забор,Но дух святой свои являет силыВсей Франции из мрака той могилы; [50] За исцеленьем к ней спешит слепойИ ощупью идет к себе домой;Приводят к ней несчастного хромого,Он прыгает и вдруг хромает снова;Глухой стоит, не слыша ничего;А простаки кричат про торжество,Про чудо явленное, и ликуют,И доброго Париса гроб целуют, [51] А брат Лурди глядит во все глазаНа их толпу и славит небеса,Хохочет глупо, руки поднимая,Дивится, ничего не понимая. А вот и тот святейший трибунал,Где властвуют монах и кардинал,Дружина инквизиторов ученых,Ханжами-сыщиками окруженных.Сидят святые эти доктораВ одеждах из совиного пера;Ослиные на голове их уши,И, чтобы взвешивать, как должно, души,Добро и зло, весы у них в руках,И чашки глубоки на тех весах.В одной – богатства, собранные ими,Кровь кающихся чанами большими,А буллы, грамоты и ектеньиПолзут через края второй бадьи.Ученейшая эта ассамблеяНа бедного взирает Галилея, [52] Который молит, на колени став:Он осужден за то лишь, что был прав.Что за огонь над городом пылает?То на костре священник умирает.Двенадцать шельм справляют торжество:Юрбен Грандье горит за колдовство. [53] И ты, прекрасная Элеонора, [54] Парламент надругался над тобой,Продажная, безграмотная свораТебя в огонь швырнула золотой,Решив, что ты в союзе с Сатаной.Ах, Глупость, Франции сестра родная!Должны лишь в ад и папу верить мыИ повторять, не думая, псалмы!А ты, указ, плод отческой заботы,За Аристотеля и против рвоты! [55] И вы, Жирар, мой милый иезуит, [56] Пускай и вас перо мое почтит.Я вижу вас, девичий исповедник,Святоша нежный, страстный проповедник!Что скажете про набожную страстьКрасавицы, попавшей в вашу власть?Я уважаю ваше приключенье;Глубоко человечен ваш рассказ;В природе нет такого преступленья,И столькие грешили больше вас!Но, друг мой, удивлен я без предела,Что Сатана вмешался в ваше дело.Никто из тех, кем вы очернены,Монах и поп, писец и обвинитель,Судья, свидетель, враг и покровитель,Ручаюсь головой, не колдуны. Лурди взирает, как парламент разомПосланья двадцати прелатов жжетИ уничтожить весь Лойолин родПовелевает именным указом;А после – сам парламент виноват:Кенель в унынье, а Лойола рад.Париж скорбит о строгости столь редкойИ утешает душу опереткой.О Глупость, о беременная мать,Во все века умела ты рождатьГораздо больше смертных, чем КибелаБессмертных некогда родить умела;И смотришь ты довольно, как их ратьВ моей отчизне густо закишела;Туп переводчик, толкователь туп,Глуп автор, но читатель столь же глуп.К тебе взываю, Глупость, к силе вечной:Открой мне высших замыслов тайник,Скажи, кто всех безмозглей в бесконечнойТолпе отцов тупых и плоских книг,Кто чаще всех ревет с ослами вкупеИ жаждет истолочь водицу в ступе?Ага, я знаю, этим знаменитОтец Бертье, почтенный иезуит. Пока Денис, о Франции радея,Подготовлял с той стороны луныВо вред врагам невинные затеи,Иные сцены были здесь видны,В подлунной, где народ еще глупее.Король уже несется в Орлеан,Его знамена треплет ураган,И, рядом с королем скача, ИоаннаТвердит ему о Реймсе неустанно.Вы видите ль оруженосцев ряд,Цвет рыцарства, чарующего взгляд?Поднявши копья, войско рвется к боюВослед за амазонкою святою.Так точно пол мужской, любя добро,Другому полу служит в Фонтевро, [57] Где в женских ручках даже скипетр самыйИ где мужчин благословляют дамы. Прекрасная Агнеса в этот мигК ушедшему протягивала руки,Не в силах победить избытка муки,И смертный холод в сердце ей проник;Но друг Бонно, всегда во всем искусный,Вернул ее к действительности грустной.Она открыла светлые глаза,И за слезою потекла слеза.Потом, склонясь к Бонно, она шепнула:«Я понимаю все: я предана.Но, ах, на что судьба его толкнула?Такая ль клятва мне была дана,Когда меня он обольщал речами?И неужели я должна ночамиБез милого ложиться на кроватьВ тот самый миг, когда Иоанна эта,Не бриттов, а меня лишая света,Старается меня оклеветать?Как ненавижу тварей я подобных,Солдат под юбкой, дев мужеподобных, [58] Которые, приняв мужскую стать,Утратив то, чем женщины пленяют,И притязая тут и там блистать,Ни тот, ни этот пол не украшают!»Сказав, она краснеет и дрожитОт ярости, и сердце в ней болит.Ревнивым пламенем сверкают взоры;Но тут Амур, на все затеи скорый,Внезапно ей внушает хитрый план. С Бонно она стремится в Орлеан,И с ней Алиса, в качестве служанки.Они достигли к вечеру стоянки,Где, скачкой утомленная чуть-чуть,Иоанна захотела отдохнуть.Агнеса ждет, чтоб ночь смежила веждыВсем в доме, и меж тем разузнает,Где спит Иоанна, где ее одежды,Потом во тьме тихонечно идет,Берет штаны Шандоса, надеваетИх на себя, тесьмою закрепляетИ панцирь амазонки похищает.Сталь твердая, для боя создана,Терзает женственные рамена,И без Бонно упала бы она. Тогда Агнеса шепотом взывает:«Амур, моих желаний господин,Дай мощь твою моей руке дрожащей,Дай не упасть мне под броней блестящей,Чтоб этим тронулся мой властелин.Он хочет деву, годную для боя, –Молю, Агнесу преврати в героя!Я буду с ним; пусть он позволит мнеБок о бок с ним сражаться на войне;И в час, когда помчатся стрелы тучей,Ему грозя кончиной неминучей,Пусть поразят они мои красы,Пусть смерть моя продлит его часы;Пусть он живет счастливым, пусть умру я,В последний миг любимого целуя!»Пока она твердила про свое,Бонно к седлу ей прикрепил копье…А Карл был лишь в трех милях от нее! Агнеса захотела той же ночьюВозлюбленного увидать воочью.Стопой неверною, кляня броню,С трудом бедняжка тащится к коню,В седло садится с помраченным взглядомИ с расцарапанным штанами задом.Толстяк Бонно на боевом конеПохрапывает тут же в стороне.Амур, боясь всего для девы милой,Посматривает на отъезд уныло. Едва Агнеса путь свой начала,Она услышала из-за угла,Как мчатся кони, как бряцают латы.Шум ближе, ближе; перед ней солдаты,Все в красном; в довершение невзгодТо был как раз Шандосов конный взвод.«Кто тут?» – раздалось у опушки леса.В ответ на крик наивная АгнесаОткликнулась, решив, что там король:«Любовь и Франция – вот мой пароль!»При этих двух словах, – а божья силаУзлом крепчайшим их соединила, –Схватили и Агнесу и Бонно,И было их отправить решеноК тому Шандосу, что, ужасен с виду,Отмстить поклялся за свою обидуИ наказать врагов родной страны,Укравших меч героя и штаны.В тот миг, когда уже освободилаРука дремоты сонные глаза,И зазвучали пташек голоса,И в человеке вновь проснулась сила,Когда желанья, вестники любви,Кипят бурливо в молодой крови, –В тот миг Шандос увидел пред собоюАгнесу, что затмила красотоюРассветный луч, горящий в каплях рос.Скажи мне, что ты чувствовал, Шандос,Увидев королеву нимф приветныхПеред тобой в твоих штанах заветных? Шандос, любовным пламенем объят,К ней устремляет похотливый взгляд.Дрожит Агнеса, слушая, как воинВорчит: «Теперь я за штаны спокоен!»Сперва ее он заставляет сесть.«Снимите, – говорит он в нетерпенье, –Тяжелое, чужое снаряженье».И в то же время, предвкушая месть,Ее раскутывает, раздевает.Агнеса, защищаясь, умоляет,С мечтой о Карле, но в чужих руках.Прелестный стыд пылает на щеках.Толстяк Бонно, как утверждает говор,Шандосу послужить пошел как повар;Никто, как он, не мог украсить стол:Он белые колбасы изобрелИ Францию прославил перед миромЖиго на углях и угревым сыром. «Сеньор Шандос, что делаете вы? –Агнеса стонет жалобно. – Увы!»«Клянусь, – в ответ он (все клянутся бритты), [59] Меня обидел вор, в ночи сокрытый.Штаны – мои; и я, ей-богу, радСвое добро потребовать назад».Так молвить и сорвать с нее одежды –Был миг один; Агнеса, без надежды,Припав в слезах к могучему плечу,Стонала только: «Нет, я не хочу».Но тут раздался шум невероятный,Повсюду слышен крик: «Тревога, в бой!»Труба, предвестник ночи гробовой,Трубит атаку, звук бойцам приятный.Встав поутру, Иоанна не нашлаНи панциря, [60] ни ратного седла,Ни шлема с воткнутым пером орлиным,Ни гульфика, потребного мужчинам; [61] Не думая, она хватает вдругВооруженье одного из слуг,Верхом садится на осла, взывая:«Я за тебя отмщу, страна родная!»Сто рыцарей за нею вслед спешатВ сопровожденье шестисот солдат. А брат Лурди, заслышав шум тревоги,Оставил вечной Глупости чертогиИ опустился между англичан,Согнув под ношей свой дородный стан:Он на себя различный вздор навьючил,Труды монахов и безмозглых чучел.Так нагружен, он прибыл и тотчасШирокий плащ старательно потрясНад бриттами, и лагерь их погрязВ святом невежестве, в дремоте жирной,Давно привычных Франции обширной.Так ночью сумрачное божествоС чернеющего трона своегоБросает вниз на нас мечты и макиИ усыпляет нас в неверном мраке.

В знаменитой битве при Дюнах, около Дюнкирхена.

При Мальплакэ, около Монса, в 1709 году.

Также в 1709 году.

Прежде «раем безумных», «раем глупцов» называли лимб; и в нем помещали души слабоумных и маленьких детей, умерших без крещения. «Лимб» значит «край», «кайма»; и считалось, что этот рай расположен на краю луны. О нем говорит Мильтон: у него дьявол проходит через рай глупцов: «the paradise of fools».

Это, по-видимому, намек на знаменитые стихи Руссо:

Ты предо мной, простак Данше,Глаза навыкат, рот разинут.

«Рот, как у Данше», стало чем-то вроде пословицы. Этот Данше был посредственный поэт, написавший несколько театральных пьес и т. п.

Это лимб, измышленный, как говорят, неким Петром Хризологом. Туда отправляют маленьких детей, умерших без крещения, ибо, если они умрут пятнадцати лет, им уже нетрудно заслужить вечную муку.

Знаменитая система господина Ласса, или Лоу, шотландца, разорившая стольких во Франции за годы с 1718 по 1720, оставила роковые следы, и они еще давали себя знать в 1730 году, когда, по нашему мнению, автор начал эту поэму.

Казуисты Эскобар и Молина широко известны по превосходным «Провинциальным письмам»; автор называет здесь этого Молину «достаточным», намекая на благодать достаточную и непостоянную, по поводу которой он создал систему столь же нелепую, как и система его противника.

Ле Телье – иезуит, сын стряпчего из Вира в Нижней Нормандии, духовник Людовика XIV, автор «Буллы» и виновник всех волнений, ею вызванных, изгнанный во время Регентства и память коего теперь ненавистна. Отец Дусен был его первый советник.

Янсенисты говорят, что Мессия пришел только для немногих.

Здесь подразумеваются конвульсионеры и чудеса, засвидетельствованные множеством янсенистов, чудеса, перечисленные в обширном труде Карре-де-Монжероном, поднесшим этот труд Людовику XV.

Добряк Парис был слабоумный диакон; однако, как один из самых ярых и влиятельных среди простонародья янсенистов, он почитался этим простонародьем за святого. В 1724 году вздумали ходить молиться на могиле этого чудака, на кладбище при одной из парижских церквей, сооруженной во имя святого Медарда, впрочем, мало известного. Этот святой Медард никогда не творил чудес; но аббат Парис сотворил их множество. Наиболее замечательно воспетое герцогиней де Мен в следующей песне:

Чистильщик, воин божьей рати,На ногу левую хромец,Сподобясь дивной благодати,Стал хром на обе наконец.

Святой Парис сотворил триста или четыреста чудес в этом роде; если бы ему позволили, он бы воскрешал мертвых; но вмешалась полиция; отсюда известное двустишие:

– В сем месте чудеса творить ты не изволь! –Так богу приказал король.

Галилей, основатель философии в Италии, был осужден инквизиционным судом, посажен в тюрьму и подвергнут весьма суровому обращению не только как еретик, но и как невежда, за то, что он доказал вращение земли.

Юрбен Грандье, луденский священник, приговоренный комиссией королевского совета к сожжению за то, что вселил диавола в нескольких монахинь. Некий Ла Менардэ был настолько глуп, что издал в 1749 году книгу, в которой он тщится доказать истинность этой одержимости.

Элеонора Галигаи, весьма знатная девица, приближенная королевы Марии Медичи и ее придворная дама, супруга флорентийца Кончино Кончини, маркиза д’Анкр, маршала Франции, была не только обезглавлена на Гревской площади в 1617 году, как сказано в «Хронологическом обзоре истории Франции», но и сожжена как ведьма, а имущество ее отдано врагам. Нашлось только пять советников, возмущенных этой ужасной нелепостью и не пожелавших присутствовать при приведении приговора в исполнение.

При Людовике XIII парламент запретил, под страхом ссылки на галеры, излагать какое-либо другое учение, кроме Аристотелева, а затем запретил рвотное, не угрожая, однако, галерами ни врачам, ни больным. Людовик XIV в Кале исцелился при помощи рвотного, и постановление парламента утратило свое значение.

История иезуита Жирара и девицы Кадьер достаточно известна; иезуит был приговорен к сожжению как колдун одной половиной эксского парламента и оправдан другою.

Фонтевро, или Фонс-Эбральди, местечко в Анжу, в трех милях от Сюмора, известное знаменитым женским аббатством (главою Ордена), воздвигнутым Робертом д’Арбрисселем, родившимся в 1047 году и умершим в 1117 году. Основав скиты в лесу Фонтевро, он обошел босиком все королевство, дабы побудить к покаянию блудниц и привлечь их в свой монастырь; он обратил таким образом многих, между прочим и в городе Руане. Он убедил знаменитую королеву Бертраду постричься в монастыре Фонтевро и утвердил свой Орден по всей Франции. Папа Пасхалий II принял его под покровительство святейшего престола в 1106 году. Незадолго до смерти Роберт поставил генералом Ордена некую даму по имени Петронилла дю Шемиль и пожелал, чтобы в должности главы Ордена всегда женщина наследовала женщине, одинаково начальствуя как над монахинями, так и над монахами. Тридцать четыре или тридцать пять игумений сменило до сего времени Петрониллу; среди них насчитывают четырнадцать принцесс, в том числе пять из Бурбонского дома. См. об этом у Сент-Марта, в четвертом томе «Gallia Christiana» и «Clypeus ordinis Fontebraldensis» («Христианская Галлия» и «Щит Фонтебральдинского ордена» (лат.) отца дела Мэнферма.

Надо полагать, что автор имеет в виду героинь Ариоста и Тасса. Они, вероятно, были несколько неряшливы; но рыцари не слишком приглядывались.

Англичане ругаются: «by God! God Damn me! Blood!» и т. д.; немцы: «sacrament»; французы – словом, относящимся к ругани итальянцев, как действие к орудию; испанцы: «voto a Dios». Один почтенный францисканец написал книгу о ругани всех народов, которая будет, вероятно, весьма точна и весьма поучительна; в настоящее время она печатается.

Панцирь, кольчуга – это доспех с рукавами и нагрудником, состоящим из железных колец, покрытых иногда шелком или белой шерстью. Панцирными ленами назывались те, сеньоры которых имели право носить кольчугу.

Гульфик или брагетта – от «braye», «bracca». В те времена носили длинные гульфики, спускавшиеся от штанов; и часто в них лежал апельсин, который преподносили дамам. Рабле упоминает о превосходной книге, озаглавленной: «О достоинстве гульфиков». Это была отличительная привилегия благородного пола; вот почему Сорбонна ходатайствовала о сожжении Девственницы, которая позволила себе носить штаны с гульфиком. Шесть французских епископов, при участии епископа Винчестерского, приговорили ее к сожжению, что было вполне справедливо: жаль, что это случается не столь уж часто; но не следует ни в чем отчаиваться.

Конец песни третьей

Песнь четвертая

Иоанна и Дюнуа сражаются с англичанами. Что с ними происходит в замке Гермафродита.

Будь я царем, не знал бы я коварства.Я мирно бы народом управлялИ каждый день мне вверенное царствоБлагодеяньем новым одарял.Будь государственным я человеком,Порадовал бы я и там и тутТалантливых людей пристойным чеком;Ведь, правда, стоит этого их труд.Будь я епископ несколько минут,Я постарался б вслед за молинистомДоговориться с грубым янсенистом.Но если б я прелестницу любил,Я с нею никогда б не расставался,Чтоб праздником день каждый начинался,Чтоб вечно новым этот праздник был,Поддерживая в ней любовный пыл.Любовники, как горько расставанье!В нем множество опасностей для вас,И можете вы заслужить названьеРогатого на дню по десять раз. Едва Шандос последние завесыСорвал с дрожащих прелестей Агнесы,Как вдруг Иоанна из рядов в рядыНесется воплощением беды.Непобедимое копье ДеборыПронзило Дильдо грозного, которыйУворовал сокровища КлервоИ осквернил монахинь Фонтевро.Потом второй удар, такой же ловкий,Сбил Фонкинара, годного к веревке;Хоть он и был на севере рожден,В Гибернии, где снег со всех сторон,Но, словно отпрыск южного народа,Во Франции повесничал три года.Затем погиб и рыцарь Галифакс,И брат его двоюродный Боракс,И Мидарблу, родителя проклявший,И Бартонэй, жену у брата взявший.И каждый, кто с ней рядом мчался в бой, –И рыцарь знатный, и солдат простой,Копьем с десяток англичан пронзает.Смерть мчится сзади, страх опережает:Могло казаться в тот ужасный миг,Что грозный бог сражается за них.В разгаре брани, в пекле битвы шумнойНаш брат Лурди взывает, как безумный:«Дрожите, бритты! Девушка она,Святым Денисом вооружена.Да, девушка, и чудеса свершает,Ее рука препятствия не знает;Пади же ниц, грязь английская вся,Ее благословения прося!»Неистовый Тальбот, не зная страха,Приказывает захватить монаха;Его связали, но, мученьям рад,Не устает вопить смиренный брат:«Я мученик; британец гордый, ведай,Что девственность останется с победой!» Наивны люди; в слабых их сердцахВсе оставляет след, как в мягкой глине.Всего же легче, кажется, поныне,Ошеломить нас и внушить нам страх!Добряк Лурди своим ужасным крикомГораздо больше напугал солдат,Чем амазонка в наступленье дикомИ все герои, что за ней летят.Привычка верить чуду без сомнений,Дух заблуждений, головокружений,Видений без начала и конца,Совсем смутил британские сердца.Британцы знали боевые громы,Но были с философией ониВ те времена не очень-то знакомы, –Встречаешь умных только в наши дни. Шандос, уверенный в удачном бое,Кричит своим: «Британские герои,За мной, направо!» Он сказал, но тутВсе повернули влево и бегут.Так некогда в равнине плодородной,Там, где Евфрат струится многоводный,Когда решил людской надменный родВоздвигнуть столп до божиих высот, [62] Бог, этого соседства не желая,В сто языков язык их превратил.Кому была нужна вода простая,Тому сосед известку подносил,И весь народ, осмеян богом сил,Рассеялся, постройку оставляя. Тотчас же осажденный ОрлеанУзнал про пораженье англичан:Летит молва на легких крыльях птицы,Повсюду славя доблести девицы.Вы знаете великолепный пылФранцузов; он всегда таким же был.Они идут на битву, как на праздник.Бастардов украшенье, Дюнуа, –За Марса приняла б его молва, –За ним Сентрайль, Ла Гир, Ришмон-проказникИ Ла Тримуйль спешат из стен в лугаИ, будто бы преследуя врага,Кричат: «Кому здесь жизнь не дорога?»Но враг их поджидал: за воротамиТальбот, весьма благоразумный вождь,Учтя их возрастающую мощь,Расположился с десятью полками. Он, руки к небу страстно вознося,Амуром и Георгием клялся,Что скоро въедет в город осажденный.Жила мечта в нем, нет, пожалуй, две:Давно пылала страстью потаеннойК нему супруга толстого Луве.И гордый воин, смелый и упрямый,Мечтал владеть и городом и дамой.Лишь выступили рыцари, и вотИм на голову падает Тальбот;Они смешались, и борьба идет.Равнины орлеанские, вы былиСвидетелями тягостных усилий,Кровь человечья веществом своимВас унавозила на двести зим.Нет, никогда ни Мальплакэ, [63] ни Зама,Ни сам Фарсал, классическая яма, [64] Все знаменитые места боевНе видели так много мертвецов.И друг о друга копья ударялисьИ, словно щепки, пополам ломались;Копыта вздыбившихся лошадейДавили обезумевших людей;Снопы огней, рождаясь под мечами,С полуденными спорили лучами;Отрубленные, посреди травы,Катались руки, ноги и главы. С высот небесных ангелы сраженья,Надменный Михаил и тот, другой,Что персов усмирил своей рукой, [65] Склонились вниз, полны благоволенья,И наблюдали этот страшный бой. Архангел в руку взял весы закона, [66] Какими взвешивают в небесах;И вот уже лежат на тех весахСудьба и Франции и Альбиона.Герои наши, взвешенные тут,Не вытянули надобного счета,Их перевесила судьба Тальбота;Так порешил небесный тайный суд.Ришмон, усердно несший ратный труд,Пронзен стрелой от задницы до ляжки;Старик Сентрайль был сильно ранен в пах,Куда – Ла Гир, не назову я, ах!Но как мне жаль любовницы-бедняжки!А Ла Тримуйль был загнан в ров с водойИ вышел с переломленной рукой.Пришлось вернуться воинам увечным,И лечь в постель понадобилось им.То было карой, посланной предвечнымЗа дерзкую насмешку над святым. Бог и казнит и милует, как хочет:Никто, Кенель, [67] не вступит в спор с тобой;И Дюнуа не поражен судьбой,Которую творец безумцам прочит.Тогда как те, оставив страшный бой,В носилках были снесены домой,Свой рок и Девственницу проклиная,Мой Дюнуа, как молния летая,Нигде не ранен, рубит англичан,Сбивает их ряды, как ураган,Дорогу пролагает и нежданноВыходит к месту, где разит Иоанна.Так два потока, ужас пастухов,С вершины гор стремительно слетая,Смешавшеюся яростью валовСметают прочь богатства урожая:Еще грозней Иоанна с Дюнуа,Соединенные для торжества. Упоены, они так быстро мчались,Так дико с англичанами сражались,Что скоро с войском остальным расстались,Спустилась ночь; Иоанна и герой,Не видя никого перед собой,«За Францию!» – последний раз вскричалиИ на опушке леса тихо стали.При лунном свете ищут путь назад,Но только даром по лесу кружат;Они клянут обманчивую славу,Измучены и страшно голодны;Не ужинав, ложиться спать в канаву –Дурная привилегия войны.Так судно без руля, в ночи беззвездной,По воле ветра носится над бездной. Пред ними пробежав, какой-то песНадежду на спасенье им принес;Он приближается, он громко лает,Кивает мордой и хвостом виляет,То побежит вперед, то повернет,Как будто их по-своему зовет:«Идите, господа, вослед за мною,Приятнейший я вам ночлег открою».Герои наши поняли тотчас,Что хочет он, по выраженью глаз;С надеждою пустились вновь в дорогу,О благе Карла помолившись богу,И состязались в лести меж собой,Хваля друг друга за недавний бой.Порою рыцарь сладострастным взглядомСмотрел на девушку, скача с ней рядом;Но ведал он, что от ее цветкаЗависит честь французского народа,Что Франция погибла на века,Когда он будет сорван раньше года.Он усмирил желания свои:Он Францию предпочитал любви.Но все ж, когда, попав в ухаб дороги,Святой осел неверно ставил ноги,Воспламенен, но сдержан, ДюнуаОдной рукой поддерживал подругу,А та в ответ, по воле естества,Плечом склонялась на его кольчугу,И головы касалась голова.И вот, пока герои наши мчались,Нередко губы их соприкасались –Конечно, чтобы говорить вблизиОб Англии с их родиной в связи. О Кёнигсмарк, [68] в истории прочли мы,Что шведский Карл, воитель нелюдимый,Монархов победитель и любви,К двору не принял прелести твои:Боялся Карл плененным быть тобою;Он мудр был, отступив перед бедою.Но быть с Иоанною и помнить честь,За стол голодным сесть и все ж не есть, –Такой победе мы венок уделим.Был рыцарь схож с Робертом д'Арбрисселем, [69] Святым, который некогда любил,Чтоб с ним в постели две монашки спали,Ласкал округлость двух мясистых талий,Четыре груди – и не согрешил. На утренней заре предстал их взглядамДворец великолепный с пышным садом,Сияя беломраморной стеной,Дорической и длинной колоннадой,Балконами из яшмы дорогой,Из дивного фарфора балюстрадой.Герои наши, смущены, стоят,Им кажется, что это райский сад.Собака лает, и тотчас же трубыИграют марш, и сорок гайдуков,Все в золоте, на сапогах раструбы,Выходят, принимая пришлецов.Двух молодых пажей услыша зов,Они за ними в помещенье входят;Там в золотые бани их уводятСлужанки; и, омытые, потомЕдою подкрепившись и вином,Они легли в расшитые постелиИ до ночи героями храпели. Но надо вам узнать, что господинТакого замка и таких долинБыл сыном одного из тех высокихНебесных гениев, что иногдаСвое величье духов звездоокихСредь смертных забывают без труда.Сошелся этот гений исполинскийС монахиней одной бенедиктинской,И родился у них Гермафродит,Великий некромант, волшебник лысый,Сын гения и матери Алисы.Вот год пятнадцатый ему стучит,И дух, покинув горнюю обитель,Ему речет: «Дитя, я твой родитель!Я волю прихожу узнать твою;Проси, что хочешь; все тебе даю».Гермафродит, рожденный похотливым –Он в этом мать с отцом не посрамил, –Сказал: «Я создан, чтобы быть счастливым;В себе я чую всех желаний пыл –Так сделай же, чтоб я их утолил!Мне надо – страсть моя тому причиной –И женщиной в любви быть, и мужчиной,Мужчиной быть, когда пылает день,И женщиной – когда ложится тень».Инкуб сказал: «Исполнено желанье!»И с той поры бесстыдное созданьеДвойное получает ликованье.Так собеседник божества Платон, [70] О людях говоря, был убежден,Что первыми из первозданной глиныЧудесные явились андрогины;Как существа двуполые, ониПитались наслаждением одни. Гермафродит был высшее созданье.Ведь к самому себе питать желанье –Совсем не самый совершенный рок;Блаженней, кто внушить желанье могВкусить вдвоем двойное трепетанье.Ему его придворных хор поет,Что он то Афродита, то Эрот:Ему повсюду ищут дев прекрасных,И юношей, и вдов, на все согласных. Но попросить Гермафродит забылО даре, для него необходимом,Без коего восторг не полным был,О даре… ну, каком? – да быть любимым.И сделал бог, карая колдуна,Его уродливей, чем сатана.Его глаза не ведали победы,Напрасно он устраивал беседы,Балы, концерты, всюду лил духиИ даже иногда писал стихи.Но днем, в руках красавицу сжимая,И по ночам, покорно отдаваяВозлюбленному женственный свой пыл,Он чувствовал, что он обманут был.Он получал в ответ на все объятьяПрезрение, обиды и проклятья:Ему являл воочью божий суд,Что власть и мощь блаженства не дают.«Как, – говорил он, – каждая служанкаПокоится в возлюбленных руках,У каждого солдата – поселянка,У каждой послушницы есть монах.Лишь я, богач, владыка, гений – ах! –Лишь я лишен в круговороте этомБлаженства, ведомого целым светом!»Он четырьмя стихиями клялсяКарать и дев, и юношей коварных,Которым полюбить его нельзя,Чтоб стала окровавленной стезяСердец жестоких и неблагодарных. По-царски относился он к гостям,И бронзовая Савская царица, [71] Фалестра, македонская девица,Любезные двум царственным сердцам,Таких даров, какие ожидалиК нему въезжавших рыцарей и дамОт данников своих не получали.Но если гость в неведенье своемОтказывал ему в благоволеньеИли оказывал сопротивленье,Бывал посажен на кол он живьем. Спустился вечер, – господин был дамой,Четыре вестника подходят прямоК красавцу Дюнуа сказать, что онОт имени хозяйки приглашенНа антресоли в час, когда ИоаннаПойдет за стол под музыку органа.И Дюнуа, весь надушен, вошелВ ту комнату, где ждал накрытый стол,Такой же, как у дщери Птолемея, [72] Что, вечным вожделеньем пламенея,Великих римлян милыми звала,И возлежали у ее столаМогучий Цезарь, пьяница Антоний;Такой же, полный яств и благовоний,Как тот, за коим пил со мной монах,Король обжор в пяти монастырях;Такой же, за каким в чертогах вечных, –Когда не лгали нам Орфей, Назон,Гомер, почтенный Гесиод, Платон, –Отец богов, пример мужей беспечных,Вдали Юноны ужинал тайкомС Европой иль Семелою вдвоем.На дивный стол принесены корзиныРуками благородной ЕвфрозиныИ Талии с Аглаей молодой, –Так в небесах трех граций называют;Педанты наши их, увы, не знают;Там вместе с Гебою нектар златойЛьет сын царя, поставившего Трою, [73] Который, вознесенный над землей,Утехою был Зевсу потайною.Вот за таким столом ГермафродитС бастардом поздно вечером сидит. Блистает госпожа своим нарядом,На ней алмазы – удивленье взглядам;Вкруг желтой шеи и косматых рукОбвязаны рубины и жемчуг;Еще страшней она была такою.Она бросается на грудь герою,И Дюнуа впервые побледнел.Но даже средь смелейших был он смелИ попытался нежностью взаимнойХозяйке отплатить гостеприимной.На безобразие ее смотря,Он думал: «Совершу же подвиг я!»Но не свершил: чудеснейшая доблестьЕй недоступную имеет область.Гермафродит почувствовал печаль,Но все ж ему бастарда стало жаль,И был в душе польщен он, без сомненья,Усильем, явственным для зорких глаз.Им были почтены на этот разОтвага и похвальные стремленья.«На завтра, – молвил, – можно отложитьРеванш. Но примените все уменье,Чтоб страсть преодолела уваженье,И приготовьтесь мужественней быть». Прекрасная предшественница светаУж на востоке в золото одета:А в этот самый миг меняет вид,Мужчиной делаясь, Гермафродит.Тогда, от нового желанья пьяный,Отыскивает он постель Иоанны,Отдергивает занавес и, грудьРукой бесстыдной силясь ущипнуть,К ней поцелуем приникая страстно,На стыд небесный посягает властно.Чем он страстней, тем более урод.Иоанна, гневом праведным вскипая,Могучую затрещину даетПо гнусной образине негодяя.Так видел я не раз в моих полях:На мураве зеленой кобылица,По масти – настоящая тигрица,На мускулистых и тугих ногах,Сбивает неожиданным ляганьемОсла, который был настолько глуп,Что, полный грубым и тупым желаньем,Уже взобрался на любимый круп.Иоанна поспешила, вне сомненья:Просить хозяин вправе уваженья.Стыд под защиту мудрецы берут,Не потерплю я на него гонений;Но если принц, особенно же гений,Становится пред вами на колени,Тогда ему пощечин не дают.И сын Алисы, хоть урод и плут,Досель таких не ведал приключенийИ никогда избитым не был тут.Вот он кричит; и мигом разный люд,Пажи, прислуга, стражи, все бегут:Один из них клянется, что девицаНа Дюнуа не стала бы сердиться.О клевета, ужасный яд дворцов,Доносы, ложь и взгляд косой и узкий,И над любовью властен тот же ков,Которым преисполнен двор французский! Гермафродит наш вдвое оскорбленИ отомстить немедля хочет он.Он произнес как только мог сердитей:«Друзья, обоих на кол посадите!»Они ему внимают, и тотчасПодготовляться пытка началась.Герои, драгоценные отчизне,Должны погибнуть при начале жизни.Веревкой связан Дюнуа и гол,Готовый сесть на заостренный кол.И сразу же, чтоб угодить тирану,К столбу подводят гордую Иоанну;За прелесть и пощечину ееЕй злое отомстит небытие.Удар кнута терзает плоть бедняжки,Она последней лишена рубашкиИ отдана мучителям своим.Прекрасный Дюнуа, покорный им,Сбирается в последнюю дорогуИ набожно творит молитву богу;Но как найти в глазах его тревогу?Он палачей своих дивил порой;В его лице читалось: вот герой!Когда ж героя взоры различилиЧудесную отмстительницу лилий,Готовую сойти в могильный склеп,Непостоянство вспомнил он судеб;И, зная, что ее посадят на кол,Такую благородную в борьбе,Прекрасную такую, он заплакал,Как никогда не плакал о себе. Не менее горда и человечна,Иоанна, страха чуждая, сердечноНа рыцаря смотрела своегоИ сокрушалась только за него;Их юность, тел прекрасных белоснежностьВ них против воли пробуждали нежность.Такой прекрасный, скромный, нежный пылРодился лишь у края их могил,В тот миг, как колокольчиком зазвякал,С досадой прежней ревность слив теперь,И подал знак, чтоб их сажали на колПротивный небесам двуполый зверь. Но в тот же миг громоподобный голос,На головах вздымая каждый волос,Раздался: «Погодите их сажать!Постойте!» И решили подождатьЗлодеи, обнаружив не без страхаНа ступенях огромного монаха;Веревкою был препоясан он,И в нем легко был узнан Грибурдон.Как гончая, несясь между кустами,Почует вдруг привычными ноздрямиЗнакомый запах, сквозь лесную сень,Где скрылся убегающий олень,И вот летит вперед на резвых лапах,Не видя дичи, только чуя запах,В погоне перепрыгивает рвы,Назад не поворотит головы;Так тот, кому патрон Франциск Ассизский,Примчался на погонщике верхомПройденным Девственницею путем,Упорно добиваясь цели низкой.«О, сын Алисы, – так воскликнул он, –Во имя сатанинских всех имен,Во имя духа вашего папаши,Во имя вашей набожной мамаши,Спасите ту, по ком томлюсь, любя.Я за обоих отдаю себя,Когда на рыцаря и на ИоаннуНегодованье охватило вас,На место непокорных сам я стану;Кто я такой – вы слышали не раз.Вот, на придачу, мул, весьма пристойный,Примерный скот, меня носить достойный;Он ваш, и я б охотно присягнул,Что скажете вы: по монаху мул.О Дюнуа я толковать не стану,Что проку в нем? Подайте нам Иоанну;За девушку, которой пленены,Не пожалеем мы любой цены». Иоанна слушала слова такиеИ содрогалась: помыслы святые,И девственность, и слава для нееДороже сделались, чем бытие.И благодать, святой подарок божий,Прекрасного бастарда ей дороже.Она в слезах молила небеса,Да пронесут они опасность мимо,И, закрывая грустные глаза,Незрячая, желала быть незримой. И Дюнуа был скорбью обуян.«Как, – думал он, – расстриженный болванВозьмет Иоанну, Францию погубит!Судьба волшебников бесчестных любит,Тогда как я, послушный до сих пор,Я потуплял горящий страстью взор!» Услыша вежливое предложенье,Улыбкой отвечал Гермафродит;Готов его принять без возраженья,Уже доволен он и не сердит.«Вы с мулом, – он монаху говорит, –Готовы оба будьте: я прощаюФранцузов; я их вам предоставляю».Владел монах Иакова жезлом, [74] И перстнем Соломона, и ключом;Он также обладал волшебной тростью,Придуманной египетским жрецом,И помелом, принесшим с дикой злостьюБеззубую к цару Саулу гостью,Когда в Эндоре, заклиная тьму,Она призвала мертвеца к нему.Был Грибурдон не хуже по уму:Круг начертав, он взял немного глины,Помазал ею нос своей скотиныИ произнес слова – источник сил,Которым персов Зороастр учил [75] Услыша сатанинское наречье, –О, чудеса! О, власть нечеловечья! –На две ноги тотчас поднялся мул,Передними уздечку отстегнул,Густая шерсть сменилась волосами,И шапочка явилась над ушами.Не так ли некогда великий царь, [76] За злобу сердца осужденный богомБыком щипать траву по всем дорогам,Стал человеком наконец, как встарь?Под синим куполом небесной сферыСвятой Денис, печален свыше меры,Услышал Девственницы слабый стон;К ней на подмогу устремился б он,Когда бы сам он не был затруднен.Денисовой поездкой оскорблен,Один весьма почтенный небожитель,Святой Георгий, Англии святитель, [77] Открыто возмущался, что ДенисБез позволения спустился вниз,Стараясь, как непрошеный воитель.И скоро, слово за слово, они,Разгорячась, дошли до руготни.В характере британского святогоВсегда есть след чего-то островного:Пускай душа в раю поселена,Родная всюду скажется страна;Так выговор хранит провинциальныйСановник важный и официальный.Но мне пора, читатель, отдохнуть;Мне предстоит еще немалый путь.Когда-нибудь, но только не сегодня,Я расскажу вам, с помощью господней,К каким событьям это привело,Что сталось с Девой, что произошлоНа небе, на земле и в преисподней.

Как известно, Вавилонская башня была воздвигнута сто двадцать лет спустя после всемирного потопа. Иосиф Флафий полагает, что она была построена Немродом, или Немвродом; добросовестный отец Кальме дал разрез этой башни, воздвигнутой до двенадцатого этажа, и украсил свой «Словарь» гравюрами в таком же роде, согласно с памятникам и; книга ученого еврея Иалеуса полагает Вавилонской башне двадцать семь тысяч шагов высоты, что весьма правдоподобно; некоторые путешественники видели остатки этой башни.

Святой патриарх Александр Евтихий утверждает в своей «Летописи», что эту башню строили семьдесят два человека. Это было, как известно, временем смешения языков: пресловутый Бекан замечательно доказывает, что больше всего древнееврейских слов сохранилось во фламандском языке.

В этой битве двадцать восемь тысяч семьсот человек легло не на месте, как говорит один историк, а в грязи и крови. Их сосчитал маркиз де Кревкёр, адъютант маршала де Виллара, которому было поручено похоронить мертвых. (См. «Век Людовика XIV», год 1709.)

Заметьте, что в битве при Заме между Публием Сципионом и Ганнибалом принимали участие французы, служившие, согласно Полибию, в карфагенском войске. Полибий, современник и друг Сципиона, говорит, что число с обеих сторон было равно; кавалер де Фолар с этим не согласен: он полагает, что Сципион наступал колоннами. Но, по-видимому, это невозможно, так как Полибий говорит, что все отряды рубились врукопашную; судить об этом мы предоставляем ученым.

Nota bene, что при Фарсале у Помпея было пятьдесят пять тысяч человек, а у Цезаря двадцать две тысячи. Резня была большая; двадцать две тысячи цезарьянцев после упорного боя победили пятьдесят пять тысяч помпеянцев. Эта битва решила судьбу республики и подчинила власти любимца Никомеда Грецию, Малую Азию, Италию, Галлию, Испанию и т. д. Она имела куда более следствий, чем небольшое сражение Иоанны; но все же это наша Иоанна, наша Девственница; будем благодарны нашему дорогому соотечественнику, сравнившему подвиги этой милой девушки с подвигами Цезаря, который не был девствен, как она. Разве почтенные отцы иезуиты не сравнивали святого Игнатия с Цезарем, а святого Франциска-Ксаверия с Александром? Они походили на них столько же, сколько двадцать четыре старца Паскаля походят на двадцать четыре старца Апокалипсиса. Первого попавшегося короля постоянно сравнивают с Цезарем; так простим же возвышенному певцу нашей героини сравнение ничтожной стычки с битвами при Заме и Фарсале.

Очевидно, наш глубокомысленный автор потому называет персами воинов-ассирийцев Сеннахериба, что персы долгое время господствовали в Ассирии; но достоверно, что ангел господень один поразил сто восемьдесят пять тысяч воинов Сеннахериба, имевшего дерзость наступать на Иерусалим; и когда Сеннахериб увидел все эти мертвые тела, он повернул обратно. Произошло это, как говорят, в 3293 году от сотворения мира; однако некоторые ученые полагают, что сие весьма обыденное событие произошло в 3295 году; мы же относим его к 3296 году, что и будет ниже доказано.

Это место, по-видимому, надо рассматривать как подражание Гомеру. У Мильтона судьбы людей взвешиваются в знаке Весов.

Намек на взгляды, изложенные в книге Кенеля, священника Оратория.

Аврора Кёнигсмарк, любовница польского короля Августа I и мать знаменитого графа Саксонского.

Роберт д’Арбриссель, основатель прекрасного Ордена в Фонтевро: в 1100 году он обратил, как бы закинув невод, одною проповедью всех непотребных женщин города Руана. Он придумал себе новый род мученичества, а именно: спать каждую ночь между двумя молодыми монахинями, чтобы провести диавола, который, по-видимому, хорошо ему отплатил. Он не любил салического закона, ибо поставил женщину главным аббатом над монахами и монахинями своего Ордена.

По Платону, человек был создан двуполым. Адам явился таковым набожной Буриньон и ее руководителю Аббади.

Царица Савская посетила Соломона и имела от него сына, который, сне всяких сомнений, стал родоначальником царей Эфиопии, что и доказано. Неизвестно, что сталось с потомством Александра и Фалестры.

Клеопатра.

Ганимед.

У шарлатанов имеется жезл Иакова, у магов – книги Соломона, озаглавленные «Кольцо» и «Ключ». Царские советники, маги при дворе фараона, совершившие те же чудеса, что и Моисей, звались Яннес и Мамбрес. Имя Эндорской пифониссы, вызвавшей тень Самуила, неизвестно, но всем известно, что такое тень, а также, что эта женщина обладала духом пифоновым или пифоническим.

Зороастр, которого, собственно, следует называть Зердуст, был великим волшебником, как и Альберт Великий, Роджер Бэкон и почтенный отец Грибурдон.

Небукаднетцар, Навуходоносор, сын Набо-Палассара, халдейский царь, осадил Иерусалим, взял его и, наложив цепи на Иоахима, царя Иудеи, отослал его пленником в Вавилон, в год от сотворения мира 3429-й. Небукаднетцару приснился сон, который он забыл; маги, астрологи и мудрецы не могли его отгадать; поэтому Ариох, начальник телохранителей, получил приказание умертвить их; юный Даниил угадывает сон и толкует его; в этом сне царь видел прекрасную статую и т. д. Некоторое время спустя Небукаднетцар приказал воздвигнуть истукана из чистого золота вышиною в шестьдесят локтей и шириною в шесть; собрав весь свой народ, он принудил его поклоняться этому истукану при звуках рога, трубы, арфы, цевницы и гуслей; а когда Сидрах, Мисах и Авденаго, молодые иудеи, товарищи Даниила, отказались поклоняться, царь приказал бросить их в печь, натопленную на этот раз в семь раз жарче обыкновенного; и они вышли оттуда целыми и невредимыми. Небукаднетцару приснился еще один сон: он видел дерево, большое и крепкое; вершина касалась небес, и в ветвях обитали птицы. Некий святой спустился и крикнул: «Срубите дерево и обрубите ветви» и т. д. Даниил истолковал и этот сон: он предсказал царю, что тот будет отлучен от людей; что в продолжение семи лет будет жить вместе со зверями, что будет есть траву, подобно быкам; пока волосы его не станут, как у орла, а ногти, как у птиц; так и случилось. Тертуллиан и святой Августин говорят, что Навуходоносор вообразил себя быком вследствие болезни, называемой «ликантропией». По прошествии семи лет к этому государю вернулся разум, и он снова занял престол; он прожил только год после своего исцеления, но использовал его так хорошо, что святой Августин, святой Иероним, святой Епифаний, Феодорит и прочие, упоминаемые Перерием, надеются на его спасение.

Не следует смешивать Георгия – покровителя Англии и ордена Подвязки, со святым Георгием – монахом, убитым за возмущение народа против императора Зенона. Наш святой Георгий – каппадокиец, полковник на службе Диоклетиана, замученный, как говорят в Персии, в городе Диосполе. Но так как у персов не было такого города, то позднее стали считать, что он был замучен в Армении, в городе Митилене. В Армении нет Митилены так же, как нет Диосполя в Персии. Но, во всяком случае, установлено, что георгий был кавалерийским полковником, ибо его конь при нем и в раю.

Конец песни четвертой

Песнь пятая

Монах Грибурдон, пытавшийся обесчестить Иоанну, по заслугам попадает в ад. Он рассказывает о своем приключении чертям.

Друзья мои, пора, поверьте мне,Остепениться и зажить вполне,Как истые, прямые христиане!Среди гуляк, рабов своих желаний,Я молодости проводил годаВ трактирах вечно, в церкви никогда.Мы пьянствовали, ночевали с девкойИ провожали пастыря с издевкой.И что же? Смерть, которой не уйти,С косою острой стала на путиВесельчаков, курносая, седая,И лихорадка, вестница хромая,Рассыльная Атропы, Стикса дочь,Терзает их умы и день и ночь;Сиделка иль нотариус свободноИм сообщают: «Вы умрете, да;Скажите же, где вам лежать угодно».И позднее раскаянье тогдаСлетает с уст: печальная картина.Ждут помощи блаженного Мартина,Святой Митуш [78] великих благостынь,Поют псалмы, коверкают латынь,Святой водою их кропят, но тщетно:Лукавый притаился незаметноУ ног постели, когти распустил.Летит душа, но он ее схватилИ увлекает в подземелья ада,Где грешных ждет достойная награда. Читатель мой! Однажды Сатана, [79] Которому принадлежит странаБольшая, с населением немалым,Блестящий пир давал своим вассалам.Народ в те дни без счета прибывал,И демоны гостей встречали славно:Какой-то папа, жирный кардинал,Король, что правил Севером недавно,Три интенданта, двадцать черных ряс,Четырнадцать каноников. БогатыйУлов, как видите, был в этот раз.И черной сволочи король рогатыйВ кругу своих придворных и друзейНектар бесовский пил, весьма довольный,И песенке подтягивал застольной.Вдруг страшный шум раздался у дверей:«Эй, здравствуйте! Вы здесь! Вы к нам, почтенный!Ба! Это Грибурдон, наш неизменный,Наш верный друг! Входите же сюда,Святой отец! Вниманье, господа!Прекрасный Грибурдон, апостол ада,Ученый муж! Таких-то нам и надо!Сын черта, несравненный по уму!»Его целуют, руку жмут емуИ быстро увлекают в подземелье,Где слышно пира шумное веселье. Встал Сатана и говорит: «Сынок,Драчун, [80] кого давно оставил бог,Так рано я тебя не ждал; жалею,Что голову свою ты не берег.Духовной Академией моеюТы сделал Францию в короткий срок:В тебе я видел лучшую подмогу.Но спорить нечего с судьбой! СадисьСо мною рядом, пей и веселись!»В священном ужасе целует ногуУ господина своего монах,Потом глядит с унынием в глазахНа пламенем объятое пространство,Где обитают в огненных стенахСмерть, вечные мученья, окаянство,Где восседает зла нечистый дух,Где дремлет прах классического мира,Ум, красота, любовь, наука, лира, –Все, что пленяет глаз и нежит слух,Неисчислимый сонм сынов господних,На радость черту сотворенных встарь!Ведь здесь, читатель, в муках преисподних,Горит тиран и рядом лучший царь.Здесь Антонин и Марк Аврелий, обаКатона, бичевавшие разврат,Кротчайший Тит, всех угнетенных брат,Траян, прославленный еще до гроба,И Сципион, чья пламенная властьПреодолела Карфаген и страсть.Мы видим в этом пекле Цицерона,Гомера и премудрого Платона.За истину принявший смерть Сократ,Солон к Аристид в смоле кипят.Что доблести их, что благодеянья,Раз умерли они без покаянья! Но Грибурдон был крайне удивлен,Когда в большом котле заметил онСвятых и королей, которых ранеСебе примером чтили христиане.Одним из первых был король Хлодвиг. [81] Я вижу, мой читатель не постиг,Как может статься, что король великий,Который в рай открыл дорогу нам,В аду кромешном оказался сам.Я признаюсь, бесспорно, случай дикий.Но объясняю это без труда:Не может освященная водаОчистить душу легким омовеньем,Когда она погибла навсегда.Хлодвиг же был ходячим преступленьем,Всех кровожадней слыл он меж людьми;Не мог очистить и святой РемиМонарха Франции с душой вампира. Меж этих гордых властелинов мира,Блуждавших в сумраке глухих долин,Был также знаменитый Константин.«Как так? – воскликнул францисканец серый, –Ужель настолько промысел суров,Что основатель церкви, всех боговЯзыческих преодолевший верой,Последовал за нами в эту тьму?»Но Константин ответствовал ему: [82] «Да, я низвергнул идолов, без счетаМоей рукою капищ сожжено.Я богу сил кадил куренья, ноО вере истинной моя заботаБыла лишь лестницей. По ней взошелЯ на блестящий кесарский престол,И видел в каждом алтаре ступень я.Я чтил величье, мощь и наслажденьяИ жертвы приносил им вновь и вновь.Одни интриги, золото и кровьМне дали власть; она была непрочной;Стремясь ее незыблемо вознесть,Я приказал, чтоб был убит мой тесть.Жестокий, слабосильный и порочный,В кровавые утехи погружен,Отравлен страстью, ревностью сожжен,Я предал смерти и жену и сына.Итак, не удивляйся, Грибурдон,Что пред собою видишь Константина!» Но тот дивиться каждый миг готов,Встречая в сумраке ущелий дикихПовсюду казуистов, докторов,Прелатов, проповедников великих,Монахов всяческих монастырей,Духовников различных королей,Наставников красавиц горделивых,В земном раю – увы! – таких счастливых!Вдруг он заметил в рясе двух цветовМонашка от себя довольно близко,Так, одного из набожных скотов,С густою гривой, с ряшкою, как миска,И, улыбаясь: «Эй, кто ты таков? –Спросил наш францисканец у монашка. –Наверное, изрядный озорник!» [83] Но тень ответила, вздыхая тяжко:«Увы, я преподобный Доминик». [84] Услышав это, точно оглушенный,Наш Грибурдон попятился назад.Он стал креститься, крайне пораженный.«Как, – он воскликнул, – вы попали в ад?Святой апостол, божий собеседник,Евангелья бесстрашный проповедник,Ученый муж, которым мир велик,В вертепе черном, словно еретик!Коль так – мне жаль мою земную братью,Обманутую лживой благодатью.Подумать только: за обедней имВелят молиться этаким святым!» Тогда испанец в рясе бело-чернойУнылым голосом сказал в ответ:«Мне до людских ошибок дела нет.Их болтовне я не внимаю вздорной.Несчастные, мы изнываем тут,А люди нам акафисты поют.Иному церковь строится до смерти,А здесь его поджаривают черти.Другого же осудит целый свет,А он в раю, где воздыханий нет.Что до меня, то вечные мученьяЯ по заслугам на себя навлек.На альбигойцев я воздвиг гоненья,А в мир был послан не для разрушенья,И вот горю за то, что сам их жег».О, если б я имел язык железный,Я б говорил, покуда время есть,И не успел бы – подвиг бесполезный –Святых, в аду горящих, перечесть. Когда сынка Ассизского ФранцискаВся эта публика довольно близкоС судьбою познакомила своей,Они заговорили без затей.«Милейший Грибурдон, скорей, не мучай,Скажи, какой необычайный случайПодстроил так, что в адские краяБезвременно сошла душа твоя?»«Извольте, господа, к чему ломаться;Я расскажу престранный случай мой.Вы будете, конечно, удивляться,Но в истине ручаюсь головой:Не лжет мой рот, засыпанный землей! Когда еще я не был в этом месте,Для чести рясы и для вашей честиЛюбовный подвиг был исполнен мной,Какого не запомнит шар земной.Погонщик мой, соперник содостойный, [85] Великий муж и доблестный осел,Погонщик мой, усердный и спокойный,Мечты Гермафродита превзошел.И я для самки-чудища все знаньяСобрал и все способности напряг;И сын Алисы, оценив старанья,Иоанну дал нам, как доверья знак,И Девственница, гордость королевства,Спустя мгновенье потеряла б девство:Погонщик мой обхватывал ей зад,Я крепко заключил ее в объятья;Гермафродит был чрезвычайно рад. Но тут, не знаю, как и передать, я,Разверзлась твердь, и вдруг из синевы(Из царства, где я никогда не буду,Не будете, друзья мои, и вы)Спустилось – как не подивиться чуду!Известное по пребольшим ушамЖивотное, с которым ВалаамБеседовал, когда всходил на гору.Ужаснейший осел явился взору!Он был оседлан. У луки блестелПалаш с изображением трех лилий.Стремительнее ветра он летелПри помощи остроконечных крылий.Иоанна тут воскликнула: «ХвалаТворцу: я вижу моего осла!»Услыша эту речь, я содрогнулся.Крылатый зверь, колени преклоняИ хвост задрав, пред Дюнуа согнулся,Как будто говоря: «Сядь на меня!»Садится Дюнуа, и тот взлетает,Своими побрякушками звеня,И Дюнуа внезапно на меня,Мечом размахивая, нападает.Мой господин, владыка адских сил,Тебе война подобная знакома;Так на тебя когда-то МихаилНапал по манию владыки грома, [86] Которого ты тяжко оскорбил. Тогда, глубокого исполнен страха,Я к волшебству прибегнул поскорей:Я бросил облик рослого монаха,Надменное лицо с дугой бровей,И принял вид прелестный, безмятежныйКрасавицы невинной, стройной, нежной.Играла по плечам кудрей волна,И грудь высокая была виднаСквозь легкое прикрытье полотна.Я перенял все женские повадки,Все обаянье юной красоты,Испуга и наивности черты,Которые всегда милы и сладки.Сияньем глаз и прелестью лицаЯ мог очаровать и мудреца,Смутил бы сердце, будь оно из стали;Так дивно прелести мои блистали.Мой паладин был очарован мной.Я был у края гибели: геройЗанес палаш [87] неумолимый свойИ руку опустил наполовину.Минута – и мне не было б помину.Но Дюнуа, взглянув, застыл на миг. Кто видел в древности Медузы лик,Тот превращался в равнодушный камень.А рыцаря я так сумел привлечь,Что он почувствовал, напротив, пламень,Вздохнул и выпустил ужасный меч.И, на него взглянув, я понял ясно,Что он влюбился преданно и страстно.Я победил, казалось. Кто б постигТо, что случилось в следующий миг?Погонщик, плотные красы ИоанныСжимавший крепко, тяжело дыша,Узрев, как я мила и хороша,В меня влюбился, олух окаянный.Увы, не знал я, что способен онБыть утонченной прелестью пленен!О, род людской, о, род непостоянный!И вот, ко мне воспламенившись вдруг,Дурак Иоанну выпустил из рук.Как только та свободу ощутила,Блестящий меч, забытый Дюнуа,Увидев на земле, она схватилаИ с грозною отвагой занесла;И в миг, когда погонщик мой – о, горе! –Спешил ко мне с желаньями во взоре,Иоанна за косы меня взяла.Ужасный взмах меча – я погибаюИ больше ничего с тех пор не знаюПро Дюнуа, погонщика, осла,Гермафродита, Девственницу злую.Пусть все они погибнут на колу!Пусть небо им пошлет судьбу худую,Отправит всех в кипящую смолу!»Так изливал монах свою досаду,Вздыхая горько на потеху аду.

Раньше говорили: «Sainte n’y touche» (Буквально: «Святая недотрога» (франц.), и говорили правильно. Ясно было, что это женщина, которая не позволяет до себя дотронуться, а теперь, забыв о смысле, говорят: «Sainte Mitouche». Язык с каждым днем вырождается. Я бы желал, чтобы автор имел смелость сказать «Sainte n’y touche», – как говорили наши отцы.

«Сатана» – слово халдейское, которое означает приблизительно то же, что «Ариман» у персов, «Тифон» у египтян, «Плутон» у греков, а у нас диавол. Только у нас его изображают с рогами. (См. седьмой том: «De forma diaboli» («Об облике дьявола» (лат.) достопочтенного отца Тамбурини.)

«Драчун» – дружеское обращение францисканцев в XV веке. Ученые расходятся насчет этимологии этого слова; очевидно, оно означает крепкого детину, здорового забияку.

Это осуждение Хлодвига и многих других следует рассматривать лишь как поэтический вымысле. Впрочем, в нравственном смысле можно сказать, что Хлодвиг мог быть наказан за убийство нескольких соседних правителей и некоторых своих родных, что не вполне по-христиански.

Константин отнял жизнь у своего тестя, своего зятя, племянника, жены и сына и был самый честолюбивый, тщеславный и сластолюбивый из людей; впрочем, хороший католик; но умер он арианином, крещенный арианским епископом.

Францисканцы всегда были врагами доминиканцев.

По-видимому, автор здесь только шутит. Впрочем, Гусман, изобретатель инквизиции, которого мы зовем Домиником, был действительно гонителем. Известно, что жители Лангедока, так называемые альбигойцы, хранили верность своему государю и что с ними вели самую бесчеловечную войну единственно из-за их учения. Что может быть ужаснее, чем истребление железом и огнем властителя и всех его подданых под тем лишь предлогом, что они думают не так, как мы?

Содостойный (condigne) – от латинского «condignus»; это слово встречается у писателей XVI века.

Об этой войне говорится только в апокрифической книге Еноха; ни в одной другой древнееврейской книге о ней ничего не сказано. Предводителем небесного воинства был действительно Михаил, как говорит наш автор; но вождем злых ангелов был не Сатана, а Семехиах; такая оплошность извинительна в длинной поэме.

Палаш – старинное слово, означающее саблю.

Конец песни пятой

Песнь шестая

Приключение Агнесы и Монроза. Храм Молвы. Трагическое приключение Доротеи.

Покинем грязное ущелье, ад,Где Грибурдон и Люцифер горят,Раскроем крылья в небесах поширеИ поглядим, что происходит в мире.Увы, такой же ад и белый свет,И здесь невинности покою нет.Здесь добродетель топчут лицемеры;Ум, вкус, искусство, славные делаУмчались прочь, в заоблачные сферы;Политика – труслива и подла –Над всем главенствует, все заменяет;Исподтишка святоша направляетОружье дураков на мудреца;И Выгода, чьей власти нет конца,Чей слух не режет гром сражений гулкий,Разлегшись возле денежной шкатулки,Сильнейшему слабейших продает.О люди! Жалкий и виновный род!К чему все это? Что за наважденье?Вам ведомо распутство, но, увы,Без удовольствия! Познайте вы,Коль так, хоть прелести грехопаденья.И если адский пламень – доля всех,Пусть нас туда приводит сладкий грех. Сорель Агнеса это понимала.Одно поставить можно ей в упрек:Любовь ее сверх меры донимала.Но кто бы оправдать ее не мог?К ней, верю, будет милостивым бог.Святой – и то порою не без пятен;Но кающийся – господу приятен. Спасала Девственница честь свою,И Грибурдон, в кощунстве виноватый,Сказал «прости» земному бытию.В тот миг задумал наш осел крылатый,Который рыцаря столь дивно спас,Невероятнейшую из проказ:Его с Иоанной разлучить. КакаяБыла причина этому? Любовь,Любовь, неодолимая, слепая,Таинственно волнующая кровь.Когда-нибудь узнаешь, друг читатель,Отважный план священного осла.Он был дитя Аркадии, мечтатель.Итак, ему фантазия пришлаЛететь в Ломбардию и, не случайно:Ему Денис внушил все это тайно,Когда он Дюнуа на крыльях нес.Но для чего? – предчувствую вопрос.В душе бастарда и в душе ослинойДенис огонь почувствовал единый,Который рано или поздно могРазрушить план его, сорвать цветок,И Францию унизить и Иоанну.Он верил, что разлука и годаЛюбовь в сердцах изгладят навсегда.Я упрекать за то его не стану,И вы, надеюсь, тоже, господа.Святитель наш к тому же в этом делеПреследовал еще другие цели.Итак, осел, которому ДенисДоверил честь, и рыцарь, взмыв высокоНад берегом Луары, унеслисьК верховьям Роны во мгновенье ока,И Дюнуа глядел издалекаНа Девственницу. Совершенно голойОна шагала, вся в крови. РукаСжимала яростно булат тяжелый.Напрасно силится ГермафродитОстановить шаги ее святые,Над ней напрасно реют духи злые, –Иоанна их с презрением разит.Так улей иногда в тени ракитУвидит юноша и с удивленьемЛюбуется диковинным строеньем,Но вдруг жужжащий рой со всех сторонОтважно на зеваку нападает.Крылатой армией облеплен, онБеснуется, танцует, приседает,Но быстро оправляется и вотВсю эту дрянь немилосердно бьетИ дерзких побеждает неизменно.Так Девственница гордая надменноСправлялась с легкой армией высот. Погонщик же, дрожащий от испуга,Боясь лишиться головы, взывал:«О Девственница, о моя подруга,Тебе я на конюшне помогал.Яви же милосердье на примереИ сохрани мне жизнь, по крайней мере.О, сжалься, сжалься и не убивай!» Иоанна отвечает: «Негодяй,Я милую тебя: меч богоданныйНе хочется марать в крови поганой!Но пошевеливайся! Видно, мнеПридется ехать на твоей спине.Кудесничество – дело не девичье,Но каково ни есть твое обличье,Ты мне сейчас заменишь лошака.Осел мой улетел за облака.Беру тебя, чтоб не было заминки;Нагнись же», – говорит она, и тотСклоняет лысину, на четверенькиСтановится, и вздохи издает,И рысью Девственницу мчит вперед.Взбешенный гений поклялся суровоФранцузам пакостить по мере сил;Он Англию с досады полюбилИ, справедливо рассердясь, дал словоУ шутников отбить к проделкам вкус.Чтоб каждый легкомысленный французДостойное изведал наказанье,Он строить приказал большое зданье,Ловушку, лабиринт, где месть егоПоймала бы, потомкам в назиданье,Героев Франции – до одного. [88] Но что произошло с Агнесой милой?Вы помните испуг ее, когдаОна, полуживая от стыда,Была готова уступить пред силой.Мгновенно выпустив ее из рук,Умчался Жан Шандос на бранный звук.Из затрудненья выпутавшись вдруг,Агнеса тут же начала божиться,Еще недавним страхом смущена,Что впредь такого с нею не случится.И Карлу мысленно клялась она,Что будет одному ему верна,Что с королем своим не разлучится,Что не изменит и умрет скорей.Увы, не следовало клясться ей! В той сутолоке, грохоте, смятенье,Когда врасплох военный лагерь взят,Когда и полководец и солдат –Один бежит, другой спешит в сраженье,Когда сопровождающие станМошенники спешат набить карманИ крики слышатся сквозь дым зловонный, –Вдруг очутившись вовсе обнаженной,В Шандосов гардероб она идет,Рубашку, туфли и халат берет,Не позабыв и колпака ночного.Все впору ей: она одета снова!На счастье, конь огромный вороной,Шандоса ожидая у палатки,Оседланный, с блестящею уздой,Стоял, и, погруженный в отдых сладкий,Спал конюх-пьяница, держа его,Вокруг не замечая ничего.Агнеса боязлива, как овечка,Но вот уже в ее руках уздечка;Какое-то бревно ей помоглоВзобраться на высокое седло,И, шпоры дав, она летит мгновенно,Страшась и радуясь одновременно!Толстяк Бонно брел пеший средь полейИ брюхо проклинал свое, а вместеАгнесу, англичан, и королей,И путешествие, и поле чести. В то время паж, по имени Монроз, [89] Которого с собой возил Шандос,Спешил домой, исполнив порученье;Увидев издали все приключенье,Коня, летящего в лесной овраг,Халат Шандоса и ночной колпак,Он все не мог понять, что за причинаВ таком наряде мчит, как на рожон,Его возлюбленного господина.Испуган юноша и поражен,Летит галопом, крик его отчаян:«О господин! О дорогой хозяин!Куда вы мчитесь? Кто кого сразил?Сдержите же неистовый свой пыл,Постойте! Я умру в разлуке с вами».Так сыпал он тревожными словами,И только ветер крики разносил. Пажом преследуемая Агнеса,Рискуя жизнью, мчится в чащу леса.Она летит как ветер, но туда ж,Еще стремительней, несется паж.Конь спотыкается, и в чаще темнойКрасавица растерянная томный,Упав на землю, испускает крик.И тотчас же Монроз ее настиг.Над чувствами мгновенно власть утратя,Глядел Монроз, не смея и вздохнуть,На белоснежную, как жемчуг, грудь,Рубашкою прикрытую чуть-чуть,На все, что было видно из-под платья. Ты удивлен был милый Адонис, [90] Когда любовница, чьей красотоюВладели Марс суровый и Анхиз,В лесной глуши явилась пред тобою.Был на Венере не такой наряд,На кудрях не колпак, ручаюсь смело,И с лошади божественное тело,

См. песнь семнадцатую.

Это тот самый паж, на заду которого Иоанна нарисовала три лилии.

Адонис, или Адони – сын Кинира и Мирры, финикийский бог, возлюбленный Венеры_Астарты. Финикияне ежегодно оплакивали его смерть, а затем радовались его воскресению.

Конец ознакомительного фрагмента.

1 2

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Орлеанская девственница

Вольтер Франсуа-Мари Аруэ Де

Шрифт: