Чтение онлайн

Зубов еще немного походил возбужденно по двору, подумал и решительно направился в комнату Людмилы. Женщина сидела на диване и, подобрав под себя ноги, читала.

– А где барон?
– спросил Зубов, с трудом удерживаясь от желания обнять Людмилу.

– Не знаю, - сказала она грустно.
– С утра куда-то ушел. Кажется, он догадывается обо всем!

– О чем?
– спросил Зубов, хотя знал, о чем шла речь, и сердце его гулко забилось.

– Ах, оставьте!
– ответила она.
– Мы же не дети! Зубов сделал два шага, встал на колени перед Людмилой, взял ее безжизненные руки в свои и покрыл их поцелуями.

– Я люблю тебя, - говорил он.
– Я тебя люблю. Ты слышишь меня! Я люблю!

– Перестаньте! Он может сейчас войти!

– Вот и прекрасно!
– воскликнул Зубов, поднимаясь.
– Вот и прекрасно. Я сам хотел признаться ему во всем, просить твоей руки. Ведь ты согласна, я вижу, что согласна. И дело только за братом.

– Не брат он мне, - произнесла Людмила почти шепотом.

Почему-то Зубова это не поразило. Будто он знал об этом давно, с первой минуты знакомства с ними, знал, хотя и не думал, старался не думать об их взаимоотношениях.

– Простите, Арсений!
– одними губами произнесла Людмила.

– Это моя вина. Моя!

– Ты его любишь?
– спросил Зубов.

– Не знаю, я ничего не знаю... Я дважды ему обязана жизнью! Лучше него нет! Знайте, нет никого лучше него, - и она заплакала.
– Нет, нет, нет, твердила она.

День померк. Зубов вышел на крыльцо, постоял минуту. Прошел к сараю, где стояли лошади. Оседлал своего мерина, выехал за ворота. Перед ним неожиданно объявился Кудейкин.

– Полковник, вы меня, сказывают, искали! Прошу прощения, был занят, но сейчас к вашим услугам.

Зубов поднял на дыбы лошадь и крикнул хрипло:

– Уйди, скотина, растопчу!

И, хлестнув мерина, понесся в степь. За ним, как шлейф дыма, потянулась бурая пыль, как будто всадник горел, сгорал, пока не пропал совсем в степных просторах.

Глава десятая

Очнувшись, Томас долго не мог понять, что с ним случилось и где он. В кромешной темноте издалека доносились два голоса - мужской и женский. Мужской, как понял Томас, гневался, женский не то оправдывался, не то утешал. "Неужели я на том свете, - подумал неунывающий кузнец, - и за право владеть моей душой спорят черти и ангелы?" Его слегка поташнивало, думать ни о чем не хотелось, и он снова впал в легкое забытье.

Придя в себя, Томас услышал, что спорящие голоса приблизились: ему показалось, что женский голос плачет, мужской на чем-то настаивает, угрожает, требует. "До сих пор не поделили,- подумал он.
– Было бы о чем спорить, грешник, как грешник, не хуже и не лучше других."

Голоса стали еще ближе, и скоро Томас стал понимать обрывки фраз.

– ... твой братец, твой...

– ... погубить меня... Гачаг Наби... Только о себе...

– ... трус... А если придут... Женщина в темнице...

– ... кому должен, скажи, кому должен...

Постепенно мысли кузнеца прояснились, и он, превозмогая острую пульсирующую боль в левом виске, стал вслушиваться в разговор, который вели Айкануш и Карапет.

– Я никому не должен!
– крикнул Карапет.
– Никому, ты слышишь!

– Я не говорю, что ты должен. Но скажи об этом спокойно. Приди, разберись, зачем же сразу драться. Может ты убил братца своего.

– Его убьешь, как же! А у тебя, кафанка, ни стыда, ни совести. Принимаешь в доме среди ночи постороннего мужчину и требуешь от меня спокойствия. Может, еще нужно было постеречь вас, чтобы мой позор не вышел окончательно из этого дома.

– Замолчи, о чем ты болтаешь!?

– Конечно, - сказал Карапет громко.
– Я болтаю. Я болтаю! А у тебя ночью гость. Откуда, зачем? Почему он сюда пришел? Наверно не в первый раз!

– Ну, уж, если хочешь знать правду, не в первый. Он еще вчера приходил. Чачу пил. Узелок с едой унес.

– Еще бы, ты стала в его объятиях мягкой, как воск... И свечи, три свечи сожгла, -с тоской воскликнул Карапет.

– Господи, при чем тут свечи... Свечи, между прочим, мои, я их в приданое принесла!

– Как и этот дубовый пень!

– Да, как этот дубовый пень! Как и себя, свою молодость! Тебе, плюгавому, отдала!
– Томас услышал, что кафанка всхлипывает.

– Чуть что, сразу слезы!
– растерянно пробормотал Карапет.
– Нарочно плачешь, разжалобить хочешь.

Айкануш плакала не отвечая.

– Ну, чем тебе плохо живется?
– спросил потише Карапет: видно было, что он жалеет о своей грубости.
– Живем, никого не трогаем. Ну, кто нам Гачаг Наби, кто нам Хаджар? У них своя жизнь, у нас своя.

Кафанка заплакала громче.

– И почему именно от нас должен идти этот дурацкий подкоп,- раздражаясь продолжал Карапет.
– Я под особым наблюдением. Или тебе поскорее хочется, чтобы с меня содрали шкуру на базарной площади, а ты пила бы мою чачу с красивыми мужчинами и жгла мои свечи.

– Мои свечи!
– всхлипнула Айкануш.

– Господи, твои, твои свечи! Я работаю день и ночь, чтобы принести в дом немного денег. Я унижаюсь, я терплю, для кого!? Для тебя же! А ты пускаешь в дом разбойников, ты соглашаешься на подкоп. Не знаешь, что это подкоп под наш дом? Под наш!

– Ты сам, - заголосила вдруг кафанка.
– Ты сам говорил, что люди Гачага Наби за народ. Ты сам говорил, что это лучшие люди! Сам говорил! Сам!

– Да, говорил. Я не только говорил. Я помогал им. Помогал чем мог. Но отсюда подкопа не будет. Я скорее умру.

Стало тихо, и через минуту Карапет забормотал уже нежно и торопливо.

– Уедем отсюда. Уедем. Много ли нам надо? Мы вдвоем, а это самое главное для нас. Погубят они нас, погубят. Не о себе же говорю, тебя жалею, тебя люблю.

Стало совсем тихо, и Томас услышал звук долгих поцелуев. "Надо же! В доме почти покойник, а они целуются",- подумал он и, нарочно громко застонав, поднялся и сел.

– Слава богу, Томас, ты поднялся, - смущенно сказала кафанка.

– Далеко ли до утра?
– спросил Томас, видя перед глазами оранжевые, медленно плывущие круги.

– Скоро светать начнет, - ответила Айкануш.
– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, - отозвался кузнец.
– Угощение было славное, только, как всегда после этого, голова трещит.