Чтение онлайн

Более скептически настроенные обыватели забавлялись этими пересудами, заявляя, что она - жена губернатора, и этим все сказано. И точно так же, как жены русских - генералов или не генералов, губернаторша часами стоит на коленях перед иконами, истово крестится, замаливая грехи, которые есть у, каждого; что касается мусульманства, то она его ненавидит так же, как ненавидит любой другой христианин. Более того, как и всякая христианская прихожанка, она очень любезна с попами в черных рясах, даже слишком любезна, особенно на тайных исповедях. А шляпу с перьями просто сорвал с нее ветер, когда она мчалась сюда, и забросил ее в камыши, вот она и прикрыла голову первым попавшимся под руку платком, чтобы не появляться простоволосой.

Нашлись, конечно, и те, кто все понимал буквально. Состоятельные люди покупали у армянских купцов затейливые шляпки и заявлялись с визитом к генеральше.

– Господа, - улыбалась она, принимая очередной подарок,

– зачем же мне столько шляп, у меня же не магазин!

– Рады хоть чем-то услужить! Зачем же прятать свою красоту под этим старым платком. Мы понимаем, что делаем недостойные вас подарки. Но скажите, какую шляпку вы хотели бы иметь...

– Я уже заказала нужный мне убор, и его везут из Петербурга. А пока муж мой болен, мне все равно, в чем ходить, господа, - говорила генеральша грустно, брала очередную картонку и водружала ее поверх груды таких же.

Губернатор Гянджи оправился быстрее, чем предполагал врач.

– Послушайте, - сказал он лекарю, морщась от очередной порции горько-соленой микстуры, - вы действительно думаете, что эта пакость поднимет меня на ноги, или хотите, чтобы я поверил в ваше усердие?

– Для нас не существует чинов и званий, - с гордостью произнес врач. Передо мной больной, и дело чести - изгнать из него болезнь.

– Ну, будет, будет, - добродушно проворчал генерал.
– В вашей преданности я никогда не сомневался. Благодарю вас! Я позову, если понадобитесь, - добавил он, давая знать, что хочет побыть с женой наедине.

– Клавдия!
– сказал губернатор, когда они остались вдвоем.

– Я доставляю тебе столько хлопот! Тебе бы при твоих годах и красоте блистать на балах, а не возиться со мной.

– Ах, генерал, если бы вы знали, сколько счастья служить вам, быть рядом с вами,- и она припала губами к его руке. Губернатор нагнулся и поцеловал ее золотистые волосы.

– Ты мое сокровище!
– растроганно сказал он.
– Ты даешь мне силы жить. Погоди, я встану.

Клавдия проворно подала мужу мундир.

– Теперь все по порядку, - сказал губернатор.
– Что без меня здесь творилось?

Губернаторша пересказала последние события, слухи, которые до нее дошли, посмеялась над шляпками.

– Кстати сказать, - спросил генерал, любуясь красотой жены.

– Что это вам в голову взбрело надеть мусульманский платок?

– Всякий генерал прежде всего нуждается в армии, - ответила она серьезно.
– Нам нужно привлечь на свою сторону как можно больше влиятельных людей. А ничто так не ценят здесь, как уважение к мусульманской религии.

С этой минуты их разговор стал серьезным, так что могло показаться, будто разговаривают не муж с женой, а штабные офицеры, разрабатывающие план генерального наступления на неприятеля. Генерал возражал против того чтобы Клавдия ехала вместе с ним в Зангезур, хотя рядом с нею чувствовал себя спокойнее и увереннее. Он понимал, что его роль стареющего мужа при молодой и энергичной жене, питающей, склонность к политике, будет смешной и глупой, особенно в глазах Белобородова, острого на язык и при случае насмешливо-дерзкого, о ком бы ни шла речь. Не говоря уже о наместнике, который получит прекрасный повод отписать в столицу: дескать, губернатор Гянджи настолько стал беспомощным, что даже свои государственные дела вершит с помощью няньки. Словом, со всех сторон присутствие жены было бы нежелательным.

Но доводы его жены были не менее логичны. Во-первых, никому никакого дела нет до их супружеской жизни и до того, путешествуют они вместе или порознь. Во-вторых, появление в Зангезуре губернатора с супругой лишний раз доказало бы всем, что генерал не делает из последних событий трагедии, уверен в своих силах, и считает свою поездку почти прогулкой, объясняет желанием немного развеяться и порадовать жену новизной впечатлений. В-третьих, ее преданность мужу и исламский платок на голове вызовет симпатии местных именитых людей, а это сейчас крайне важно. И, наконец, только она, женщина, способна спокойно, наедине поговорить с пленницей, "кавказской орлицей", может склонить ее на свою сторону, во всяком случае выведать ее планы и планы мятежников.

– А стоит ли говорить с ней?
– задумчиво произнес генерал.

– Не лучше ли перевезти ее просто в Гянджинскую тюрьму, а затем тайно вывезти в Петербург, чтобы она не смущала умы этих дикарей?

– Уверенность в себе хороша до известных пределов, - заметила Клавдия, дальше она переходит в самоуверенность, что уже гораздо хуже. Ты военный человек, и тебе должно быть понятнее, чем другим, что перевезти такую пленницу из тюрьмы в тюрьму, да еще на такое расстояние, да еще при мятежниках, которые следят за каждым нашим шагом, дело хлопотное, если не сказать невозможное. В какой бы тайне мы это ни держали, слухи просочатся. И тогда никакой конвой не сможет уберечь нас от налета.

– И то правда, - грустно сказал генерал.
– Но нужно же что-то предпринять!

– Прежде всего - окончательно выздороветь!
– улыбнулась Клавдия и увлекла генерала на балкон.

Древняя Шуша жила обычной своей жизнью. Пестрел яркими красками базар, по узким улицам крепости проходили одинокие жители, на минарете появился и тут же исчез человечек в чалме, слегка курилась дымком куполообразная баня.

– Хорошо, - мечтательно вздохнул генерал.
– А может, и не выдумывать ничего. Возвращайся в Гянджу! Я выполню формальности и выеду следом. А потом вернемся в свое имение.

– Все так и будет, - мягко возразила Клавдия.
– Но прежде надо сделать так, чтобы твои противники были укрощены. И тогда можно, посмеявшись над их беспомощностью, подать в отставку.

Генерал осторожно тронул золотой локон ее волос.

– Может, ты и права. Очень может быть, - тихо произнес он.

Глава восемнадцатая

Князя Белобородова осаждали горькие мысли. Он всю жизнь чувствовал себя одиноким, хотя имел много приятелей, был любим женщинами и обладал спокойным и веселым нравом. Но привычка смотреть на жизнь серьезно и всерьез воспринимать каждого человека, кем бы он ни был - дворянином или холопом, столичным жителем или туземцем, в последние годы все более мешала ему. Вовсе не прогрессивные философские идеи, не приверженность к революционным теориям сделали его либерально настроенным государственным чиновникам, а обыкновенная христианская и не христианская даже, а древняя человеческая заповедь: люби ближнего, как ты любишь самого себя. Об этом он думал, когда старался быть справедливым в делах государственных, в отношении к подчиненным, к местному населению, это он имел в виду, когда предложил наместнику свой проект организации самоуправления Кавказа.

И не в первый раз оказался непонятым всеми. Местное население, особенно простолюдины, хотя и относились к нему с уважением, все же не доверяли ему, видя в его поведении какой-то подвох, уловку; люди его круга с опаской слушали его рассуждения о пользе свободы и просвещения; женщины стали находить его скучным, Друзья сторонились. Это стало особенно ощущаться сейчас, когда вместе с мятежом свалились на князя тысячи забот, и недоверие к нему проявлялось в любой мелочи.

"Докатился, - думал Белобородое каждый раз вынужденный принимать Кудейкина, который наделен был особыми полномочиями и досаждал ему чуть не ежедневно.
– Какой-то офицеришка, которого в другие дни я не пустил бы даже на порог своего 'дома, смеет меня поучать. Какая, однако, мерзкая личность. Не глаза, а какие-то мутные лужицы. Бедная матушка Россия!"