Чтение онлайн

В исторической литературе зафиксировано несколько версий, излагающих обстоятельства убийства неудавшегося государя, но самое любопытное заключается в том, что ни один из мемуаристов не был очевидцем сцены убийства.

В числе возможных непосредственных участников убийства Петра разные современники и историки кого только не называли; среди них совершенно нелепо выглядит имя основателя русского театра Ф. Волкова, назначенного при коронации Екатерины главным сценаристом и режиссером празднований (некоторые упоминали имя его однофамильца Д. Волкова, секретаря Петра Федоровича, вероятно, путая одного с другим). Разные исследователи называли также имена ставшего впоследствии обер-гофмаршалом двора двоюродного брата Орловых — Григория Никитича Орлова, Н. Н. Энгельгардта, лейб-медика К. Ф. Крузе, Г. Н. Теплова, А. Шванвича (того, что оставил А. Орлову «знак» на лице) и других.

Обратимся к сохранившимся описаниям сцены убийства в Ропше.

Основным вниманием пользовалась следующая версия: «6 июля перед обедом подали водку, разлитую в рюмки. Та, которая предназначалась Петру Федоровичу, была с ядом. Петр, заподозрив неладное, отказался. Тогда Алексей Орлов попытался влить ему водку в рот насильно. Петр стал вырываться, на помощь Орлову прибежали князь Барятинский и Григорий Потемкин. Они стянули салфеткой шею Императора, а Орлов обеими ногами давил ему на грудь. Соединенными усилиями они задушили его». Описанные здесь подробности убийства с участием в нем Г. Потемкина, видимо, заимствованы из известного сочинения Рюльера, который о столь замечательных подробностях мог знать только понаслышке. Впрочем, сам Рюльер этот эпизод представляет следующим образом: «Один из графов Орловых (ибо с первого дня им дано было сие достоинство), тот самый солдат, известный по находившемуся на лице знаку, который утаил билет княгини Дашковой (вероятно, имеется в виду записка Екатерине от Дашковой с просьбой срочно ехать в Петербург, которую будто бы Орлов не показал великой княгине утром 28 июня, чтобы принизить таким образом роль Дашковой в один из кульминационных моментов осуществления заговора. — Л.П.), и некто по имени Теплов, достигший из нижних чинов по особенному дару губить своих соперников, пришли вместе к несчастному сему Государю и объявили при входе, что они намерены с ним обедать. По обыкновению русскому перед обедом подали рюмки с водкой, и представленная императору была с ядом. Потому ли, что они спешили доставить свою новость или ужас злодеяния понуждал их торопиться, через минуту они налили ему другую. Уже пламя распространилось по его жилам, и злодейство, изображенное на их лицах, возбудило в нем подозрение — он отказался от другой, они употребили насилие, а он против них оборону. В сей ужасной борьбе, чтобы заглушить его крики, которые начинали раздаваться далеко, они бросились на него, схватили его за горло и повергли на землю; но как он защищался всеми силами, какие придаст последнее отчаяние, а они избегали всячески, чтобы не нанести ему раны, опасаясь за сие наказания, то и призвали к себе на помощь двух офицеров, которым поручено было его караулить и которые сие время стояли у дверей вне тюрьмы. Это был младший брат Барятинский и некто Потемкин 17-ти лет отроду. Они показали такое рвение в заговоре, что, несмотря на их первую молодость, им вверили сию стражу. Они прибежали, и трое из сих убийц, обвязав и стянув салфеткой шею сего несчастного императора, между тем как Орлов обоими коленями давил ему грудь и запер дыхание, таким образом его задушили…» [10, 200].

Имя рассказчика, сообщившего Рюльеру такие подробности, конечно же, не указывается. Не сохранилось ни одного письменного воспоминания очевидцев или участников убийства, а разговоры, просачивавшиеся в придворные кулуары, носили субъективный, порой заведомо ложный, характер, в которых каждый из мало-мальски причастных к делу в Ропше лиц старался выставить себя в наиболее выгодном на текущий момент свете; именно так было и через сорок лет, после убийства Павла Петровича: сколько было рассказчиков, столько же и разных рассказов.

Пересуды, характеризующие сцену трагедии, существенно различались. Если Рюльер обличает в убийстве Ф. Барятинского, А. Орлова и Г. Потемкина, то, по свидетельству Кастера, Петра убивал А. Орлов при содействии Г. Теплова и Ф. Барятинского. Лаво, отмечая, что «Петр был крепкого сложения» (!), приписывает ведущую роль в этом эпизоде Ф. Барятинскому, приказавшему (!) своему начальнику А. Орлову и Потемкину задушить несчастного государя; Шумахер отводит главенствующую роль лейб-кампанцу Шванвичу, задушившему жертву «ружейным ремнем». Явно перевирая слова Гельбига, Германн вводит в сцену новые действующие лица; если послушать его, то в день убийства к Петру заявилась целая компания: Г. Теплов, двое Орловых (Алексей Григорьевич и Григорий Никитич), актер Волков — «повседневный приятель Орлова» (?) и Ф. Барятинский. Теплов и один из Орловых (какой — не указывается) говорят императору, что пришли к нему с вестью о скором освобождении и предлагают откушать с другим Орловым и Ф. Барятинским, снабженными напитком с ядом. После того, как Петр почувствовал, что его отравили, и стал звать на помощь, Барятинский накинул ему на шею петлю из полотенца (другие держали Петра за руки и за ноги), а нивесть откуда взявшийся Энгельгардт затянул ее с такой силой, что «в мгновенье ока жертвы не стало». Как видим, Германн (или Гельбиг?) отводит А. Орлову роль не то ассистента, не то жалкого статиста.

На протяжении последующих двух веков изначальные рассказы у одних, трансформируясь во времени, сокращаются (например, у известного историка Тарле А. Орлов «бросается на низвергнутого императора и душит его заблаговременно припасенным ремнем»). А с романистов и взятки гладки: по словам одного из них, в присутствии «Ваньки Барятинского», флигель-адъютанта Петра III, бывшего при аресте государя в его свите, и актера Ф. Волкова А. Орлов «заколол царя вилкой»!

Но как бы то ни было, а Алехан в Ропше был начальником караула и, безусловно, отвечал за его охрану. Однако сложившиеся сразу после переворота обстоятельства требовали не только немедленного решения вопроса о дальнейшей судьбе свергнутого императора, но и объяснения последствий этого решения перед собственным народом и дипломатическим корпусом. Это приводило сторонников Екатерины к мысли, что самым удобным выходом из создавшегося положения была бы надежная изоляция Петра с последующим медленным доведением его до полусумасшедшего состояния, а слабое здоровье арестанта вселяло надежды на медленную естественную смерть. Другим решением по избавлению от официально отрекшегося государя предусматривалась отправка в родную Голштинию.

Обратимся к историческому исследованию О. А. Иванова, основанному на подлинных архивных материалах, записках, письмах и мемуарах современников, в котором приводится множество доводов, позволяющих утверждать, что вопреки традиционному мнению известное письмо А. Орлова, якобы всю жизнь хранившееся в шкатулке Екатерины II, есть не что иное, как фальшивка. Материал заставляет также задуматься и об истинных причинах смерти Петра III, последовавшей к тому же не 6 июля, как говорилось в официальном манифесте, а 3-го. Однако тщательно завуалированная фальшивка, проявляя фантастическую живучесть и уродуя историческую истину, продолжает, кажется, и по сей день использоваться на правах подлинного исторического документа.

Отсылая любознательного читателя к работе О. Иванова [28], приведем основанные на ней доводы.

1. Первоисточник (письмо А. Орлова с сообщением об убийстве) якобы уничтожен сразу после смерти Екатерины II, не найдена также и копия письма, снятая Ф. Ростопчиным (существуют списки с нее, принимаемые за ростопчинскую копию).

2. В комментарии, сопровождающем «ростопчинскую копию», умалчивается о двух предыдущих письмах Алексея, подлинность которых не подлежит сомнению.

3. В период с 29 июня по 2 июля разные источники сообщают о нарастающем болезненном состоянии Петра.

4. На редкость осведомленный датчанин Шумахер, к словам которого прислушивались именитые историки и который в деле изоляции Петра III был весьма заинтересованным лицом (военные действия против его страны по воле Петра должны были вот-вот начаться), утверждает, что 3 июля в Ропшу был отправлен гоф-хирург Паульсен. Но что самое интересное, у него не было лекарств, зато были «инструменты и предметы, необходимые для вскрытия и бальзамирования мертвого тела»!

5. Орфография «копии Ростопчина» разительно отличается от двух подлинных предыдущих писем Орлова. В «копии» вызывает недоумение недопустимо фамильярное обращение к императрице на «ты».

Для удобства дальнейшего изложения приведем полностью тексты двух известных писем А. Орлова из Ропши и злополучной «копии Ф. Ростопчина».

Письмо первое от 2 июля 1762 г. (орфография сохранена): «Матушка Милостивая Государыня здраствовать вам мы все желаем нещетные годы. Мы теперь по отпуске сего писма и со всею командою благополучны, толко урод наш очень занемог и схватила его нечаенная колика, и я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а болше опасаюсь, штоб не ожил. Первая опасность для того, што он всио здор говорит и нам ето несколко весело, а другая опасность што он действително для нас всех опасен для тово што он иногда так отзывается, хотя в прежнем состоянии быть.

В силу имяннова вашего повеления я салдатам денги за полгода отдал, також и ундер-афицерам, кроме одного Потемкина вахмистра для того, што он служил бес жалованья. И салдаты некоторыя сквозь сльозы говорили про милость вашу, што оне еще такова для вас не заслужили за щоб их так в короткое время награждать их. При сем посылаю список вам всей команде, которая теперь здесь. А тысячи рублев матушка не достала и я дополнил червонными, и у нас здесь много смеха над гренодерами об червонных, когда оне у меня брали, иныя просили для тово што не видовали и опять отдавали, думая што оне ничего не стоят. Посланной Чертков к вашему величеству обратно еще к нам не бывал и для тово я опоздал вас репортовать, а сие пишу во вторник в девятом часу в половине».

Читая это письмо, приходишь к выводу, что, во-первых, разговоры заговорщиков в присутствии Екатерины о желаемой смерти Петра, мягко говоря, запрещенными не считались («а более опасаюсь, штоб не ожил»), и, во-вторых, государыня была осведомлена о тяжелом состоянии мужа. Однако слова «я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер» говорят о том, что Алексей не столько желал, сколько опасался смерти подопечного.

Что касается второй части письма, повествующей о «червонных», то здесь можно отметить следующее. Без сомнения, речь идет о золотых червонцах, называвшихся в то время «червонными». А. Орлов предлагал своим гренадерам монеты, выпускавшиеся со времен Петра I, на которых не только отсутствовал номинал, но и вследствие большой ценности и редкости эти монеты до рук простого люда не доходили. Этим и объясняются слова «иные просили для тово пгго не видовали и опять отдавали, думая што оне ничего не стоят».