Чтение онлайн

– Что это?
– одними губами спросил я, будто боялся спугнуть птицу после утомительного перелета.

– Орнитоптер, - ответил он.

Я изумленно посмотрел на него, не понимая значения слова. Он услышал мой беззвучный вопрос и тихо, но внятно пояснил:

– Птицелет. На нем можно летать без мотора, как птица.

Я продолжал изумленно смотреть на него, как будто это был пришелец из далекого прошлого. А может быть, из будущего?

– И давно ты занимаешься этим...
– я никак не мог выдавить из себя нужное слово, - ...ле-та-ешь, - наконец проговорил я с запинкой.

Он рассмеялся. Звонко, заразительно - так, что мне ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

– Это не так трудно, - прервал он свой смех.

– Что?

– Летать без мотора. Главное - сохранять равновесие в воздухе. Тогда можно долго держаться. Столько, сколько нужно.

– А ты можешь?

– Теперь - да.

– Теперь, - как эхо, отозвался я.

– Раньше ничего не получалось. Пролетал метров сто, не больше. Однажды чуть не разбился...

– А теперь?
– поспешно повторил я, потому что вдруг испугался за него. Мне показалось: если он расскажет о том полете, это как бы снова повторится.

Он не ответил. Наклонился, сорвал листок клевера, пробившегося сквозь траву, и поднял над головой.

– Смотри, - сказал он и отпустил лист.

Полянка была, как стеной, ограждена от ветра высокими соснами. Но листок, падая, заметался, забился над травой, рванулся из стороны в сторону, подталкиваемый невидимой силой, и наконец замер, упав в траву.

– Мечется будто необъезженная лошадь, - сказал мальчик, вспоминая что-то свое.
– Но я научился управлять...

– Все равно долго не продержишься. Есть такой закон, - сказал я.

– Закон?

– Да, - подтвердил я.
– Закон земного притяжения.

– Я не знаю никакого закона, - сказал он, вдруг задумавшись.
– Все равно, - он тряхнул головой.
– Летать можно долго. Пока не устанешь.

Мой недоверчивый взгляд на секунду прервал его речь. Он не обиделся и терпеливо объяснил:

– Я уже летал. Долго... Как птица, - повторил он любимое сравнение.

Нельзя было не поверить ему. Я кивнул, но он продолжал:

– Воздух сам держит над землей, а когда начинаешь снижаться, нужна сила. Крыльями отталкиваешься от воздуха, а потом отдыхаешь, сохраняя равновесие. Ты увидишь...

Но тут прозвучал горн. Из лагеря. Он звучал отрывисто и задорно и, казалось, совсем близко. Наверное, так оно и было. ТА-ТА, ТА-ТА, ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА.

Я сразу представил себе лагерного горниста Леньку Коршунова, его вихрастую голову, по-модному обросшую волосами. Он трубил, запрокинув лицо и чуть зажмурившись, и солнце плавало в распахнутой раковине горна. И все вокруг показалось таким хрупким, незащищенным, будто вот-вот исчезнет.

– Это меня, - сказал я, поймав взгляд мальчика.
– Но я не хочу...

Я замолчал, не зная, как объяснить. В лагере оставался мой друг, Валька Коновалов, и все ребята, но я хотел показать мальчику свою дружбу и то, что хочу остаться здесь, с ним.

Он все понял и отрицательно покачал головой:

– Нужно быть там, где тебя ждут.

Я продолжал молчать, и, наверное, поэтому он повторил:

– Если ждут, значит, ты нужен.

– Ты улетишь?

– Не сейчас... после... Приходи, когда начнет темнеть.

Он поспешно отвернулся и склонился над орнитоптером. Я постоял еще немного, потом пересек овальную поляну и побежал по узенькой тропинке с чуть примятой травой назад, в лагерь.

То, что я делал в этот день в лагере, начисто исчезло из памяти. Осталось только воспоминание о суетливой поспешности, будто от того, что делаешь все быстро-быстро, можно подогнать время. Оно тянулось, как разогретая на солнце смола, и каждая новая минута цепко прилипала к предыдущей и отталкивала следующую.

Но вдруг солнце зашло, и наступили сумерки. И тут же пришло спокойствие. Теперь я знал, что нужно делать, знал свой путь.

В лесу было почти темно, и я чуть не споткнулся о знакомый корень.

Мальчик стоял на поляне лицом ко мне. Что-то в нем изменилось, но я не сразу понял, что.

Он шагнул мне навстречу, и тогда я разглядел очертания перистых крыльев вдоль согнутых в локтях рук. На груди, закрывая светло-коричневые полоски ссадин, белели крест-накрест уходящие за плечи лямки орнитоптера. Взгляд его был все такой же спокойный и серьезный.

– Ты уже...
– я не знал, как сказать.

– Все готово, - отозвался он.
– Улетаю.

– Насовсем?

– Да.

"Да" прозвучало так твердо и окончательно, что у меня сжалось сердце. Он все понял и добавил:

– Я боялся, не придешь.

Значит, ему тоже тяжело расставаться.

Я не мог примириться.

– Но...
– начал я и замолчал.

– Понимаешь, я не могу...
– как-то очень тепло сказал он.
– Меня ждут.

– Где?

Правая рука его вместе с крылом орнитоптера чуть приподнялась в сторону и плавно опустилась.

– Там, - сказал он.
– Далеко. Ты не знаешь...

Ни о чем больше я не стал спрашивать. К чему? Все равно ничего нельзя изменить.

С опущенными руками он подошел к узкоствольной сосне с твердыми крепкими сучьями. Спину его, как два щита, прикрывали крылья.

Вдоль сосны тянулась веревочная лестница, терявшаяся у самой верхушки в потемневшей хвое. Лестница была закручена, и мальчик несколько секунд терпеливо выпрямлял ее.

Потом он обернулся в последний раз и улыбнулся не то виновато, не то ободряюще. И опять мне показалось, что я где-то видел его раньше. Веревочные ступеньки туго натягивались под ним, как тетива. Где-то у вершины сосны он переступил на кряжистый сук и немного расправил крылья, сохраняя равновесие.

Надо мной был уже не знакомый мальчик, а огромная сильная птица, готовая к полету. Оттолкнувшись от дерева, птица нырнула в пространство, и упругие взмахи крыльев плавно разгребли тугую темноту.

Мальчик поднимался вверх по наклонной линии и становился все меньше и меньше, пока не исчез.

– Кто ты?!
– что было силы закричал я, потому что нас разделяло уже не несколько метров высоты, а бескрайнее небо, едва освещенное неяркими точками звезд.

И тогда из этой бездонной чаши, хранящей неумирающую бесконечность, протяжно и отдаленно, как эхо, донеслись какие-то неясные слова:

– Я... Я... Кар...

Икар?

И тут я вспомнил. "Поднялись в воздух Дедал и Икар, чтобы улететь на родину в Афины, с острова Крит, где их держал в плену царь Минос.