Чтение онлайн

— Да в чем дело?

— Я интернационалист, разумеется, — сказал Донченко, напряженно глядя на гравий перед собой. — Но все же одно дело — когда твоя страна становится авангардом Мировой революции, и совсем другое — когда ее губят гнусные капиталистические махинации.

Он что, “Капитал” сейчас станет пересказывать? Нашел время! Может, он не в себе? Парочка сильно беспокоила Сашу. Между ними не было ни похоти, ни нежности, ни дружеского участия, которое заменяет временами и то, и другое. Грубая актерская игра, подделка, фарс.

Слежка!

— Вся наша борьба может оказаться не тем, что мы думали, Гинзбург.

— Ты привел хвост, — сказала Саша, тяжело дыша. — Тебя вели. Парочка. Мужчина с газетой. Быстро говори что хотел и уходи, уведи их. Хотя нет, поздно, меня уже засекли с тобой.

Донченко всегда был более правильным коммунистом, чем она, но худшим оперативником, никуда не годным.

— Это к лучшему, — сказал Донченко после немыслимо долгой секундной паузы. — Не наша война. Не наше время. В ОГП нельзя попадать живьем, сама знаешь. Встань.

Он поднялся, и Саша вскочила на ноги, растерянно прижимая к груди раскрытый томик стихов.

— Что ты?..

Саша, как завороженная, смотрела в его глаза — обрамленные красным от недосыпа, темно-серые, будто весенний лед. Что за течение бурлило под поверхностью?

Донченко достал из внутреннего кармана пистолет, снял с предохранителя, навел на Сашу.

— И смерть, — сказал он, — бывает партийной работой.

Саша задыхалась. Жить хотелось немыслимо, но она слишком много знает про Тамбов, все про него знает: схроны, убежища, кто помогает повстанцам, где чья семья живет... Будь прокляты их протоколы, у нее нет от них защиты, ей нельзя попадать в плен живой. Почему Донченко медлит? Достал оружие — стреляй, черт тебя дери! Чтоб помочь ему, она чуть опустила голову и прикрыла глаза — жест принятия и согласия. Действуй, делай что должен! Небо увидеть бы напоследок…

Но небо само бросилось ей в лицо. Земля ударила в затылок и в спину. Что-то тяжелое рухнуло сверху, придавило намертво. Выстрел сверху — она его слышит, значит, поздно. Еще выстрел, глухой на этот раз — в упор. Человек, прижавший ее к земле, дрожал, дышал тяжело, она чувствовала бешеный ритм его сердца напротив своего. Он сам не знал, обезвреживает ли он преступницу или собственным телом закрывает жертву от убийцы.

Спокойствие. Суета, крики — словно за много верст отсюда. Нежные перья облаков рассыпаны по высокому голубому небу. Нижний слой наполнен серой тяжестью, верхний золотится и тает в солнечном свете.

Человек выдохнул, ослабил хватку, освободил ее. Тот солидный мужчина, теперь без газеты… Саша поднялась на колени. Тело двигалось, словно чужое, как марионетка с поломанным крестом.

О себе Донченко позаботиться успел. Стрелял в сердце. Кровь еще выходила толчками из раны, но глаза застыли. Какие бы течения ни бурлили под этим льдом, они замерли навсегда.

— Вы не ранены, мадам? — говорили рядом, но будто бы с другого конца парка. — Вы знаете, кто этот человек? Что он сказал вам? Почему пытался убить вас?

Саша с усилием оторвала взгляд от тела Донченко. Уставилась в открытую книгу, которую все еще сжимала в руках.

— Вы слышите меня, мадам? — повторял кто-то. Они теперь не отстанут. Саша огляделась. Их слишком много… городовые уже здесь. Бежать или отбиваться нет смысла.

И тогда Саша сделала то, чего в первую очередь ожидают от женщины в подобных обстоятельствах. Это было естественно, черт возьми, совсем легко и естественно.

Она завизжала.

***

— Всего несколько вопросов, и мы отпустим вас домой. Обыкновенная формальность. Вы устали, я понимаю. Но таковы правила. Постарайтесь вспомнить, встречались ли прежде с этим человеком.

— Вы третий час повторяете это и в сотый раз задаете одни и те же вопросы! — взвилась Саша. — Я уже говорила вам, что никогда прежде его не видела! Вы телефонировали моему брату на службу, как я просила? Я не знаю, чем еще могу вам помочь! Что вы надеетесь услышать? Зачем все время спрашиваете одно и то же?

Она, конечно, прекрасно понимала, что они делают и с какой целью. Повторение вопросов выводит допрашиваемого из равновесия, рано или поздно он запутается в показаниях и выдаст себя. Этой методике Саша противостоять могла, типичную обывательскую реакцию на нее знала и сейчас воспроизводила.

Сперва служащие ОГП отнеслись к ней с сочувствием, будто держали ее за жертву, а не за преступницу. Позволили умыться и привести себя в порядок, налили сладкого чаю и все время обещали, что отпустят домой — совсем скоро, вот уже сейчас, только зададут несколько простых вопросов. Пустая формальность, волноваться не о чем. Первый следователь был внимателен и будто бы пытался ее успокоить, но периодически его сменял другой, сухой и жесткий, он угрожал арестом и допросом с пристрастием. Первый будто бы искренне желал избавить ее от неприятностей, обещанных вторым, и тем самым добиться ее доверия. Классика, в ЧК тоже часто использовали эту схему.

Саша последовательно выдавала все, чего ожидают от человека в такой ситуации — растерянность, готовность к сотрудничеству, непонимание, гнев, страх, попытки разжалобить. Все это могло только купить ей время, и едва ли очень много. Биографию девицы Сириной копали пока неглубоко, ответы должны были выдержать проверку. Но Саша знала, что это ненадолго — название и адрес гимназии, где служила Сирина, она могла назвать, а фамилию директора пришлось бы уже выдумывать. Главная же беда — само ее тело не соответствовало легенде, шрамы на спине и свежее огнестрельное ранение никак не объяснялись заурядной мещанской биографией. Видимо, от личного досмотра ее спасало пока только то, что такого рода процедуры были четко регламентированы внутренними инструкциями ОГП, а следователей женского пола в этом отделении просто могло не быть. В ВЧК охотно принимали женщин, ОГП же была куда консервативнее в этом отношении, и сейчас эта патриархальность играла Саше на руку. Но скоро они найдут уже в Петрограде какую-нибудь женщину, и тогда ее песенка спета.

Здесь, в бывшей столице, регламенты соблюдали строго. А вот в Тамбове, как Саша знала, не церемонились в таких случаях; впрочем, там и особых средств не хватало, людей попросту избивали до полусмерти без всяких протоколов. Если б ее взяли в провинции, она уже выплевывала бы выбитые зубы. И с тем, чтоб раздеть женщину, там проволочек не возникало, причем задержанной еще повезло бы, если б досмотром дело и ограничилось. У ЧК в свое время были те же самые проблемы: в центре революционная законность более-менее соблюдалась, а вот на местах до власти нередко дорывались люди, одержимые ненавистью. Не вся белогвардейская агитация лгала, иногда жуткие вещи творились в провинциальных отделениях ЧК от озлобленности или из личной мести. Центр пытался сдержать это, но не всегда справлялся. То же происходило теперь в ОГП. Вывески и люди сменились, но общество-то с его проблемами осталось прежним.

А еще у ОГП были протоколы. По словам Матроны, без благословения Духа, что бы это ни значило, снадобье превращает человека в раба. Саша не могла забыть тот вкус. Когда ее отравили этим в первый раз, она не хотела ничего, кроме как выполнить все, чего от нее требовали; ее собственная воля работала на это. Есть, наверное, какая-то процедура согласования применения протоколов, не может же любой окружной следователь иметь полномочия использовать их по своему произволу. Возможно, бюрократическая проволочка продлевает ей жизнь, но надолго ли?