Чтение онлайн

– А как бороться?

– Только воссоединением духовных связей между всеми и каждым.

– Порфирий, Вы тянете в прошлое, в общинность. Это не современно.

Поцелуев опустил голову, поскреб живот, потом поднялся с дивана и навис над профессором всей своей объемной фигурой.

– Как, говоришь, несовременно?

Профессор понял, что назревает скандал, и поспешил оправдаться:

– Так весь мир говорит: права индивида на частную жизнь, свобода секса, выбор религии и так далее….

Но его успокаивающее бормотанье не помогло, Порфирий уже набирал градус. Он могучим ударом ладони в донышко бутылки «самтреста» выбил пробку, винтом налил в тонкий стакан до краев коньяку, яростно взглянул на Зенона и одним махом выплеснул в глотку содержимое стакана. Затем, помолчал, выпучив глаза, и выдохнул:

– Ненавижу! Ненавижу вас, мозгляков, червей навозных! Ты чего за мной от Малюты бежал? Сказал бы гордо: я сам себе защита, нечего мне помогать. Мои права индивида мне помогут! А ты скакал за мной как кенгуру, на рысаке не догонишь. Что, понял? Ты понял, с какого рожна я тебя под защиту взял? Ты мне кто был? Какой-то хрен в очках упал с неба прямо Малюте в объятия и будьте добры его выручать. Да будь я «атомизированный», я бы может с удовольствием посмотрел, как опричники из тебя шашлык делают. На черта мне нужно вмешиваться? А я можно сказать молодую жизнь сгубил ради тебя. Молоденького опричника в Москве-реке, матушке нашей, к свиньям утопил. Что скажешь, фриц нечесаный?

– Я бы попросил, несмотря на все разногласия не обзываться. Вы, Порфирий Петрович, все-таки известный старатель пера и бумаги. Это во-первых. Во-вторых, я не свое мнение представлял, а так сказать, международное. Оно заключается в том, что по мере продвижения цивилизации, надобность во взаимопомощи и взаимовыручке отпадает. Человек становится самодостаточным. Он может жить индивидуально.

– Ты мне уши не заговаривай, доцент. Ты что сам по этому вопросу полагаешь?

– Как человек выросший в стороне от общинности, я ценю свободу индивидуума. Она весьма комфортабельна. А Вашу помощь мне в случае с гражданином Малютой Скуратовым следует рассматривать как акт общечеловеческого гуманизма.

Уже севший было на диван Порфирий снова подскочил:

– Ах ты, демагог, ах ты рожа немецкая! Издеваешься надо мной? Ты чего в Россию постоянно шастаешь, по всем векам уже проскакал, чего ищешь? Копался бы со своими германскими Фридрихами и Карлами в ихней вшивой истории. Ан нет! На родину потянуло! Чего тебя потянуло, отвечай!

– Вы со мной этот тон бросьте, ваше благородие. Не в публичном заведении господина Мосина находитесь. И я вам не пьяный посетитель! Ишь ты, раскричался. Не позволю!

– Вот! Все вы там, на Западе, от правды прячетесь. А я тебе скажу, Александр Александрович, чего ты без России жить не можешь. Скажу! Тебя ваша немецкая жизнь до кошмариков довела. Сладкая как жвачка, жуй, не хочу! А жизни то и нет! Человек то, он животное общественное. Ему индивидуальный комфорт в одиночестве поперек горла встает. Да! А на Руси об этом и слыхом не слыхивали. У нас все на миру. Все по совести. Да не от того, что мы уроды, а от того, что так природой предусмотрено. И природу эту не переделать. Общинность – это ответственность перед людьми. А ответственность перед людьми – это порядок и закон. Это справедливость. Что, съел?

– Хватит орать, Порфирий. Устал я от твоего крика.

Поцелуев немного успокоился и водрузил свое тело на диван:

– Вот так вот! Я брат, любого в порошок сотру, кто на нашу правду руку подымет. Бог одну правду нам дал и никакой «атомизацией» ее не заменить, согласен?

– Попробуй с тобой не согласись. Вы, сталинисты, уговорами не злоупотребляете. Сразу за горло…

– Да ладно, не прибедняйся только. Возьмешь тебя за горло. Да я и вообще учить тебя собираюсь. Чай, не мальчик уже.

– Не надо меня учить, Порфиша. Я потому на Родину стремлюсь, что в европах нынче модно верить в Сатану и не любить людей. И есть на Земле только одно место, где учат любить ближнего своего без притворства. Знаешь какое?

– Ну, что Сашхен, если ты дошел до мысли, что это место – православный храм, значит, еще не все пропало.

Воля осталась одна. Нужно было что-то делать. С родственниками приемного отца из Кстова она почти не общалась, да те и не претендовали на теплые отношения, давно поняв, что им этого позволено не будет. Со стариками в Саврасове девочка дружила и каждое лето ездила к ним в гости. Вот и теперь она решила на время поехать к ним, но что предпринять дальше по большому счету, она не знала. Прошло уже три дня после похорон, но Воля не выходила из дома. Она пластом лежала в своей постели, плакала и стонала от обрушившегося на нее горя. На четвертый день поехала в Ляхов к матери, но врачи ее не пустили, сказали, что та никого не узнает и ни с кем не общается.

Потом она направилась в Кстово, но в тот же день уехала оттуда потрясенной. В бревенчатом доме, где жили старики она нашла одну бабушку, которая лежала под засаленными одеялами и сипло дышала. Оказалось, что дед умер сразу после возвращения с похорон сына и уже лежит на кладбище. За бабкой ухаживала дальняя родственница, которая прижилась в доме.

Она вернулась в Горький и узнала, что ее приглашает к себе начальник управления, который считал своим долгом принять участие в судьбе девочки.

Воля пришла к нему бледная и печальная, с заплаканными глазами.

Погребинский понимал, что его разработка заканчивается и не сегодня-завтра постановление об аресте будет подписано. Ему было трудно углубляться в дела с привычным вниманием.

«Повезло девчушке – думал он – отец застрелился, мать в психушке. Никаких указаний на причастность к заговорам. Не враги народа. Может быть, для нее это лучше всего. Сталин совсем с ума сошел, преследует детей своих жертв. Если бы Сергей не застрелился, быть бы девочке в Сибири. Теперь все проще. Надо ей помочь.

– Волечка, прости меня за то, что о твоем горе говорю. Но ничего уже не исправить. Папу не вернешь, мама неизвестно когда поправится. Что ты думаешь делать?

– Я буду жить и учиться. Мне до окончания школы год остался.

– А на что ты будешь жить?

– Пойду работать на завод.

– Тогда придется в вечернюю школу молодежи идти.

– Пойду в вечернюю.

– Ну, смотри. Ты девочка самостоятельная, взрослая. Сама выбирай. У меня к тебе только одно предложение будет, посмотри, вдруг тебе подойдет. В гагинском районе есть сельскохозяйственный техникум. Там у меня в райкоме близкий друг работает. Он тебя может в этот техникум пристроить. Какие плюсы? Во-первых, не надо заботиться о питании. В техникуме кормежка. Во-вторых будешь учиться и получишь хорошую профессию.

– Агронома?

– Агронома или там кажется, еще какие-то профессии связанные с землей есть. Зоотехники, мелиораторы, еще что-то. В-третьих, ты в школе комсорг, значит и там будешь комсоргом. Сначала избранным, потом освобожденным. Вот тебе и карьера. А главное, мой друг будет тебя оберегать. Мало ли что может случиться, жизнь сейчас непростая. Я ему наказ сделаю.