Чтение онлайн

С помощью десятка писем от западных философов Чу приводил в трепет всех своих знакомых, а один меценат из богатых сановников дал ему десять тысяч для поездки за океан. Из всех знаменитостей один Бергсон не состоял с ним в переписке, ибо не терпел случайных знакомств, скрывал свой адрес и номер телефона. Приехав в Европу, Чу через издательство отправил Бергсону письмо с просьбой назначить ему время встречи, однако оно вернулось нераспечатанным. С этого момента Чу стал ярым противником интуитивизма. Зато противник Бергсона Рассел пригласил китайского гостя на чашку чаю, и Чу стал изучать математическую логику. За океаном ему пришлось надеть очки, и его отношение к женщинам стало меняться. Женоненавистник Ду Шэньцин чуял присутствие женщин, даже отделенных от него тремя комнатами; Чу Шэньмин обладал столь же острым чутьем, но женщины теперь уже влекли его к себе. Встречая в книге по математической логике термин a posteriori [74] , он мысленно переделывал его в posterior [75] , знак «X» он читал «kiss» [76] . Хорошо еще, что он не был знаком с диалогом Платона «Тимей», а то бы «X» еще больше заинтересовал его [77] .

Сейчас он безбедно жил на ежемесячные субсидии государственного банка, переводя на английский язык сочинение своего мецената о мировоззрении китайцев.

Что касается Дун Сечуаня, то отец его, Дун Исунь, был известным эрудитом старой школы; будучи чиновником при республике, он хранил преданность Цинской империи. Он всегда заявлял, что не честолюбив, и не лгал при этом, ибо был воплощенным корыстолюбцем. Сына он обожал и считал продолжателем семейных традиций, однако учиться его не принуждал. Стоило Дун Сечуаню кое-как окончить военное училище в Пекине, как отец с помощью старых связей нашел ему выгодное место. Имея способности, сын научился у отца сочинять стихи в классическом стиле, чем заслужил одобрение старых литераторов. В Китае всегда было немало литературно образованных военачальников — не то что во Франции, где всякого генерала, способного хоть что-нибудь сочинить, тут же избирают в Академию. Военное дарование Дун Сечуаня было примерно таким же, как и у прежних литераторов из военных, стихи же могли сделать честь и не только военному. Литературные занятия отнимали у него много времени, что мешало продвижению по службе, но было на руку его подчиненным. Став военным атташе, он не столько занимался делами, сколько критиковал начальников и сослуживцев за стилистические ляпсусы при составлении бумаг, в результате чего был отозван на родину. Едва появившись дома, он уже собирался в Гонконг искать себе новое занятие.

Фан почувствовал уважение к Дун Сечуаню, особенно после рассказа Чжао о его отце.

— Стихи вашего батюшки, господина Исуня, известны всей стране. Но вы не только продолжаете его дело, вы сочетаете таланты военные и литературные, а это случается нечасто.

Фану казалось, что он достаточно польстил новому знакомому, но тот сказал:

— Видите ли, моя поэтическая манера не похожа на отцовскую. В молодые годы он не ставил перед собой такие возвышенные цели, как я. Он и поныне не может отделаться от влияния Хуан Чжунцзэ и Гун Цзычжэня [78] , я же с самого начала стал писать в стиле «тунгуан» [79] .

Фан не решился продолжать разговор. Чжао подозвал официанта и в последний раз просмотрел составленное накануне меню. Дун Сечуань велел принести ему кисть с тушечницей и стал с удивившей Фана быстротой что-то писать на чайном столике. Чу Шэньмин сидел неподвижно и молчал, словно предавшись самосозерцанию, и улыбался столь загадочной улыбкой, что ей позавидовала бы Мона Лиза. Фан заговорил с ним:

— Какими проблемами философии вы заняты, господин Чу?

Тот вдруг всполошился и, едва удостоив Фана взглядом, обратился к хозяину:

— Старина, когда же придет мисс Су? Мне впервые в жизни приходится ждать женщину.

Чжао хотел было ответить, но увидел склонившегося над столиком Дун Сечуаня:

— Что ты там пишешь?

— Стихи, — ответил тот, не поднимая головы.

— Пиши побольше. Люблю твои стихи, хотя вообще в поэзии я профан. Зато моя приятельница мисс Су и сама пишет в новом стиле, и в старом хорошо разбирается. Покажи ей, что ты там сочиняешь.

Дун отложил кисть и уперся пальцем в лоб, как бы вспоминая какую-то строку, потом стал писать и говорить одновременно:

— Разве можно сравнивать стихи в старом и новом стиле? Как-то в Лушане я беседовал с другом нашего дома, почтенным Чэнь Саньюанем. Разговор случайно коснулся новых стихов. Оказалось, что старик знаком с некоторыми из них. Так вот, он сказал, что только в стихах Сюй Чжимо [80] видит кое-какие достоинства, но и они в лучшем случае напоминают поэзию Ян Цзи [81] и его современников. Ну а женщины создают лишь второсортную поэзию. В самом деле, и у птиц поют одни самцы. К примеру — петух.

— А почему, скажите, в европейских стихах о соловьях часто говорится в женском роде? — не согласился хозяин.

Чу Шэньмин, большой дока в вопросах пола, отпарировал:

— У соловьев самки вообще безголосые, поют только самцы!

В это время вошла Су. Чжао как хозяин стола посвятил ей все свое внимание. Дун, едва поздоровавшись, перестал смотреть в ее сторону. Видимо, эрудиты старой школы внушили ему: когда имеешь дело с певичками — можешь позволять себе всякие вольности, что же касается жен приятелей, то даже пялить на них глаза — дело неподобающее. В то же время философ жадно уставился на гостью; его глаза впились в нее «подобно выпущенным из пистолета пулям» (как выразился Шеллинг об идее Абсолюта), пробив предварительно стекла пенсне. Чжао сообщил:

— Я приглашал и госпожу Дун, но она сегодня занята. Госпожа Дун — красавица и к тому же отличная художница; они с супругом словно жемчужина и нефрит.

Тоном беспристрастного критика Дун ответил:

— Признаю, она довольно привлекательна и хорошо владеет кистью. Ее картина «Заброшенный храм в лучах заката» вдохновила многих поэтов старшего поколения. Этот свиток она написала после нашей прогулки в Храм дерева дракона. Отец сложил по этому поводу два четверостишия; хороша в них мысль о том, как мало осталось на свете его былых сподвижников, доживающих свои дни в лучах заходящего солнца. Действительно, и люди, и таланты — все мельчает. «Что вспоминать о веках Канси и Цяньлуна — безвозвратно ушли даже времена Тунчжи и Гуансюя» [82] .

Дун покачал головой и вздохнул. Фан с интересом слушал эти новые для него рассуждения, хотя и не мог понять, почему цветущий, побывавший в Европе человек изображает ностальгию по временам монархии — быть может, из-за приверженности к стилю «тунгуан»? Чжао между тем пригласил гостей к столу и налил в бокал Су французского вина.

— Это специально для тебя, у нас есть кое-что другое. Сегодня среди нас есть один философ и два поэта. А господин Фан являет собой сочетание философии и поэзии. Только я лишен талантов, разве что умею пить. Господин Фан, я готов сегодня выпить с вами по цзиню вина! [83] Да и старина Дун может вместить в себя предостаточно.

— Откуда вы взяли, что я философ и поэт? И вина я не пью ни капли! — переполошился Фан.

Чжао, с графином в руке, обвел взглядом гостей:

— Предлагаю каждого, кто будет скромничать и отнекиваться, штрафовать двумя бокалами!

— Согласны! — воскликнул Дун. — Такое прекрасное вино — не наказание, а одно удовольствие.

— Господин Чжао, я и вправду не пью. Может быть, закажете мне виноградного сока?

— Где это видано, чтобы человек поучился во Франции и не пил вина? Виноградный сок — напиток для девиц. Исключение будет сделано только для Шэньмина — у него истощение нервной системы.

Дун расхохотался:

— Раз вы не «красавица, пред коей пали стены», подобно мисс Вэньвань, и не «страждете от хворей и печалей», как господин Шэньмин, вам остается только «напиться, коли есть вино» [84] . Ну, хоть полбокала для начала!

— Хунцзянь, действительно, не пьет. Но чтобы не обижать хозяина, он немножко выпьет. Правда?

Услышав, как Су встала на защиту Фана, Чжао мысленно пожелал, чтобы вино в его рюмке превратилось в горючее. Этого не произошло, и все же Фану показалось, что огненная струя от кончика языка потекла к его груди. Тем временем официант принес философу, до сих пор пившему только чай, бутылку подогретого молока. Тот наполнил бокал, попробовал и сказал: