Чтение онлайн

– Красиво – и печально.

– Увы, это легенда. И как всякая легенда вряд ли соответствует истине. Насколько мне известно, для картины позировали три или четыре женщины, включая дочь и племянницу Крамского.

– Да что ж такое! Как ни услышу романтическую историю, обязательно окажется выдумкой. Не хочется верить, что жизнь – сплошной критический реализм, а приходится.

В комнате среди книг Анны отыскиваю альбом Крамского, читаю текст и разглядываю – сначала этюд к «Неизвестной», тот, что хранится в Чехии, а затем и саму картину.

Что касается этюда. Нарисована на нем цыганистая фемина. Далеко не красавица, но явно спесивая и стервозная. Мордуленция упитанная, темные глаза под густыми дугами бровей прищурены презрительно и нагло. Носина немалых размеров, губки пухлявые, злые, лобик узенький. Пышные темные волосы собраны сзади в пучок.

Перехожу к репродукции «Неизвестной».

Да, глаз не оторвать (это я о барышне). На вид лет двадцать с копеечкой, соплячка еще – по нынешним временам. А тогда, небось, считалась дамой в самом соку.

Мне она знакома едва ли не с ясельного возраста. Сколько себя помню, столько, наверное, ее и знаю. Она сопровождала меня по жизни: победоносно и печально смотрела с листочка календаря, покачивалась – в виде кулончика – на могучей груди какой-нибудь тетки. Ее руки были засунуты в муфточку, агатовые глаза загадочно мерцали из-под век. А за ней стыл морозный Питер, отчего мне самому становилось зябко. Она была чертовки хороша, да что там – она была прекрасна.

И все же чем-то она мне не нравилась.

Теперь, кажется, понимаю – чем. Слишком она гламурная, точно сошла с картинки модного журнала. Наверняка эта франтиха – любовница какого-нибудь денежного господина, толстенького и немолодого, как мой нынешний клиент. Катит себе независимо в коляске, одета с иголочки, поглядывает на зрителей свысока, а сама тоскливо понимает: бросит ее спонсор, и податься будет некуда. Разве что на панель. Оттого и сумрачны ее глаза цвета черного бархата…

Но довольно, Королек, старый ты ловелас, пялиться на обольстительную мамзелю. Пора разобраться с семьей мужика.

Хотя, чего это я о нем все мужик да мужик. У него имя имеется. И даже отчество: Ионыч. Из чего следует, что батяня этого собирателя прекрасного явно происходил не из дворян. В лучшем случае был потомком зажиточного купца или крестьянина-мироеда.

Актрисуля – шестая по счету супружница Ионыча.

От первых трех у него по сыну. Как в старой доброй сказке – то ли про Ивана-царевича, то ли про Кота в сапогах.

Старший сынок откололся, жительствует с гражданской женой в одном из спальных районов мегаполиса в трехкомнатной фатере. Работает в том же банке, где президентствует папаша.

Средний – студент. Обучается в финансово-экономическом институте, скорее всего, пойдет по стопам Ионыча.

Младшенький – школяр.

Оба – средний и младший – живут в коттедже с родителем и его шестой благоверной. Кстати, что интересно. Сыночков Ионыч при разводах оставлял себе. Похоже, давал бывшим вторым половинкам солидное отступное.

Теперь об этюде.

Копию явно сделал истинный профессионал, такого найти непросто. Это непреложный факт. С другой стороны, отдать этюд постороннему человеку для копирования было бы верхом легкомыслия.

Представляю, как актрисуля (если, разумеется, она при делах) небрежно бросает приятелю-художнику: «У меня небольшая просьбица: нужно сделать копию с картинки, причем точную-преточную. И холст состарить». Конечно, она сплетет какую-нибудь невинную и насквозь лживую историю, абсолютно правдоподобно объясняющую эту диковинную просьбу, в ее способностях я имел возможность убедиться.

Однако если художник настоящий, то наверняка – хотя бы по подписи – поймет, что перед ним – подлинная работа Крамского. Причем не рядовая: с нее знаменитая картина началась. Хотя бы из элементарного любопытства он залезет, например, в Интернет – и обнаружит, что об этом конкретном этюде никто слыхом не слыхал. И стало быть, картинка – величайший в мире… ну, если не в мире, то уж в России точно… раритет и невообразимая сенсация. И как художник поступит после такого открытия, можно только гадать. Отсюда вывод: ворюга обратился к человеку проверенному и надежному…

Впрочем, довольно трепотни. Прежде всего, меня интересует любовник актрисули. Пора заняться им вплотную. Уж не художник ли он?

Актрисуля с простыми людьми, вроде Королька, наверняка не водится, и ее бойфренд может оказаться человечком вполне известным.

Не слишком надеясь на успех, звоню журналисту Алеше. Называю ФИО актрисулиного хахаля.

– Не знаешь такого?

– Как же, личность популярная, – голос Алеши по-доброму улыбается. – Во всяком случае, в нашем городке. Писатель. Мастер детективной интриги. Советую почитать…

Вот уж не думал, что у нас и такое водится!

Меня распирает гордость за свой городишко.

Назавтра покупаю в киоске «роспечати» два романа детективщика, и мы с Анной, удобно устроившись в кровати, погружаемся – при свете люстры и сработанного под старину бра – в чтение цветастых книжечек типа «вагонное чтиво».

– Ну, как? – осведомляюсь, выныривая из придуманного детективщиком диковинного мира, чтобы снова нырнуть – теперь уже в мир сновидений.

– Мне нравится, – сонно отвечает Анна, укладывая голову на мое плечо. В ее устах это наивысшая похвала. – Завтра надеюсь дочитать. И примусь за твою книжечку…

«Нет, – твердит он себе, – я не Гоблин, не тварь дрожащая, я – право имею, и вы, суки, скоро меня узнаете!»

И в первый, и во второй раз вышло легко, как по маслу, должно повезти и в третий. Он покажет всем, где гоблины зимуют! От собственной шутки он неистово хохочет и размахивает руками, и встречная парочка шарахается от него, как от сумасшедшего. «Боитесь, это правильно», – усмехается он, сжимая в кармане куртки рукоятку кинжала и ощущая себя сверхчеловеком.

Кинжал купил в «комке», торгующем сувенирами, сам заточил лезвие, и теперь его мучает нестерпимое желание, чтобы кто-то задел его, оскорбил. И тогда он вынет своего «железного дружка» и увидит ужас на морде того, кто насмехался над ним, и насладится этим ужасом.

В первый заход он со страху прикончил и жертву, и свидетеля и ощутил ужас и омерзение; потом почти неделю в своих снах убивал и убивал людей; просыпался потный и изнеможенный. И лишь во второй раз по-настоящему испытал кайф, когда лезвие кинжала, преодолевая сопротивление и разрывая ткани, проникло в чужое тело.