Чтение онлайн

– Стефа, у меня нет времени… да и пить сегодня нельзя. Если хочешь, то можно кофе.

Николай решил, что чашечка крепкого кофе не помешает – прояснит голову и взбодрит организм. Они зашли в кафе. Посетителей не было, – не как раньше, когда нельзя было найти место у стойки. Даже кофе сейчас было многим не по карману. Стефан заплатил за кофе и отказался от денег, предложенных Николаем.

– Не надо. Я бы лучше угостил тебя горилкой… но раз нельзя, то нельзя. А вечером как?

– Вечером я свободен, давай встретимся.

– А в какой комнате ты живешь?

– В хорошей. Двести шестидесятой. Так что приходи ко мне вечером. Весело будет. Ко мне уже записались гости на вечерний прием, – засмеялся Николай.

– Добре. Я тоже записываюсь. Когда приходить?

– Часов в семь-восемь. Точно не могу сказать, – Николай быстро выпил маленькую чашечку кофе. Говорить много не хотелось, хотя он был искренне рад встрече. – Давай не портить нашу встречу торопливыми вопросами и краткими ответами. Вечером по-хорошему посидим и вспомним старое.

– Значит, так, Коля! Я к тебе вечером обязательно приду. Но ко мне вечером тоже должны прийти гости… хотя мы, я надеюсь, разрешим эту проблему совместно.

Они вышли из кафе, закурили и снова подтвердили желание встретиться вечером. Потом Николай перешел через дорогу и дождался автобус тридцать восьмого маршрута. Салон был забит, что называется, битком. Было жарко от разопревших тел. Посидеть и отдохнуть в автобусе не удалось, но после выпитого кофе он чувствовал себя бодрее. На конечной остановке Николай вышел и пошел к входу в метро.

Раньше станция называлась «Дзержинская». Но ветер национальных перемен в корне изменил не только ее название, но и многое другое. На волне борьбы с коммунизмом и русизмом переименовывались не только одиозные названия, но и вполне нормальные – названные именами великих русских людей. Сейчас все это подавалось под национальным соусом – возвращение старых исторических названий столице. А были ли они раньше? Две трети Киева было построено в советское время на безымянных пустырях. Но, тем не менее, выискивались исторически-национальные корни и внедрялись в жизнь новые названия.

Людей в метро было немного. По их взглядам и нервным движениям можно было предположить, что они находятся в ожидании каких-то непонятных и грозных событий. Да, это было действительно так. Политическая обстановка в Киеве накаленная – главные события впереди. Пассажиры больше молчали, знакомые перекидывались редкими словами и репликами, скрывая свои политические пристрастия и личные взгляды. На них было неприятно смотреть – запуганных и растерянных.

Николай решил выйти не на майдане Незалежности, а чуть раньше – на площади Льва Толстого, имя которого, даже официальные лица Украины, не говоря о пещерных националистах, склоняли на всякие лады. Обзывали его великодержавным российским шовинистом и посредственным писателем, не достигшим в своем описании реалистической жизни вершин Шевченко и Франко. Также негативно оценивалось творчество Пушкина и Достоевского. Их называли украинофобами. Великого поэта за «Полтаву», гениального прозаика – вообще не понятно за что. Возможно, что когда-то он в негативном плане отобразил образ поляка – ближайшего славянского родственника галицийцев. Возможно?

Николай решил пешком пройти по Крещатику, а заодно немного проветриться. Крещатик, как всегда, был переполнен спешащими людьми. Нужно было постоянно быть начеку, чтобы не врезались в тебя или самому не толкнуть кого-либо. Площадь у Бессарабского рынка, в прямом смысле, кишела народом. Вовнутрь, через его узкие двери вливались толпы, а изнутри выскакивали люди, нещадно толкая друг друга локтями, плечами, коленями и наполненными сумками. Бессарабский рынок считался в Киеве самым дорогим, но, видимо, цены в магазинах были еще выше, раз народ устремлялся сюда.

Николай зашел в магазин, в котором когда-то продавали болгарскую парфюмерию. Еще несколько лет назад, особенно в день прихода машин с товарами из Болгарии, здесь нельзя было протолкнуться из-за наплыва покупателей. Сейчас же в нем царила благообразная тишь – дорогие шубы стоимостью в сотни и тысячи долларов отпугивали покупателей. Все импортные товары от рубашек до костюмов были не по карману простым жителям. Магазин стал элитным и недоступным простому люду. Николай не стал подниматься на его второй этаж – и так все ясно – и вышел на улицу.

В подземном переходе, на каждой ступеньке, стояло по нищему – от самых малых, едва вышедших из грудного возраста детей, до глубоких стариков и старух. Их было так много, что не представлялось возможным подать хоть части из них тысячу купонов.

Возле здания киевского исполкома, сразу за ЦУМом, возле намалеванных неумелой рукой плакатов, на которых были не рисунки, а грамматические тексты, кучками толпились люди. Их было немного. Всем надоела беспрерывная и бестолковая агитация о национальном приоритете украинцев, обвинения в адрес предыдущих властей, особенно России.

Ради любопытства Николай стал читать один, написанный от руки, плакат. Текст гласил о том, что во времена жестокого московского царя Петра Первого гетман Полуботок вывез в Англию бочонок с золотом. Его до сих пор не нашли. Хитрые англичане просто скрывают этот факт и прикидываются дурачками. Но, как явствовало из содержания плаката, инициативная группа по поиску золота Полуботка, раскопала в архивах неизвестный ранее никому «тайный» документ, где сказано, что это золото с процентами, получила другая «насильница» над Украиной – московская царица Екатерина Вторая. Поэтому сейчас Россия должна вернуть это золото Украине, – вместо Англии, но уже с трехвековыми процентами. Плакат был старый, и достаточно обшарпанный. Видимо, золотоискатели давно агитировали киевлян активно включиться в борьбу за золото. Николай так и не смог до конца уразуметь общую цифру не имеющегося пока в руках народа богатства – то ли с десятью, то ли с двенадцатью нулями. Но ему запомнилась, более простая цифра – на каждого нынешнего жителя Украины, от только что родившегося, до лежащего при смерти, приходится 480 тысяч фунтов стерлингов. «Поэтому, – призывал плакат, – надо собрать три миллиона голосов под письмом своему президенту». И все это для того, чтобы он имел народную основу для выдвижения соответствующих требований к российскому президенту. Но столько подписей золотоискатели, по-видимому, еще не собрали. В присутствии Николая никто из любопытствующих своей подписи не поставил. Люди читали, хихикали над идиотизмом инициаторов и уходили, несмотря на призывы усатых молодцов проявлять любовь к родине и народу.

«Сильно загибают, по крупному работают! – подумал Николай. – Если давать народу, то миллионы; и не купонами, а фунтами. Фантастично, а значит – привлекательно».

И ему вдруг захотелось разыграть кладоискателей. А почему бы нет? Он почти доктор исторических наук. Знает историю, пожалуй, лучше, чем все эти усатые молодцы вместе взятые, неплохо живущие за счет золотой идеи. Он закурил и обратился к крепкому черноволосому парню, которому бы следовало пахать и производить что-то конкретное, а не агитировать. У черноволосого парня были жесткие, немного рыжеватые усы, струившиеся ниже губ до подбородка, как ручьи из канализационной трубы. Рыжие усы и черные волосы на голове контрастировали между собой, и в анфас он смотрелся будто бы окрашенным.

– Послушайте, – обратился Николай к парню по-украински. На русскую речь тот мог не прореагировать или обругать обратившегося. Ненависть ко всему русскому у людей такого сорта была патологической. – А это правда, что столько много золота отправил гетман Полуботок в Англию?

Парень встрепенулся, обрадованный завязывающимся разговором, и заученно начал:

– Вельмишановный пан!

Это было традиционное польское обращение, означающее «высоко-» или «глубокоуважаемый пан», свойственное западноукраинцам. Называя даты, цифры, имена, парень, как автомат затараторил о подлости москальского царя Петра – мучителе запорожцев, который загубил славных гетманов Мазепу и Полуботка. О Екатерине-развратнице, которая золото Полуботка прятала под своей кроватью, чтобы оплачивать труд своих любовников.